Новые публикации
Книга-спектр. Калуга Первая (авторское чтение): 27.
Я свинтус-грандиозус! У меня в голове нет ни одной собственной мысли! 
Книга-спектр. Калуга Первая (авторское чтение): 26.
Она так забавно разгневана - лапочка, крошечка, умничка...
Алиса читает
Дети Подземелья (ЗаГоВор)
Книга-спектр. Калуга Первая (авторское чтение): 25.
- Мастера камер хранения - они же не читатели. - А может - они - тыкнул пальцем в сторону лежащих на пляже
Новые комментарии
ИГо написал(а): Теперь файл работает
Инна написал(а): Галеев, уже не мало женщин обкончалось, слушая тебя. Я тоже немного. :sm6 :sm5
Изюминка написал(а): Очень нравится. Не скучно ::!!::
Новое фото
Новое фото Карпник

Текущее время: 06 июл 2020, 16:08

Истории про писателей

избранники, величины, знаменитости, таланты...
сВами
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Истории про писателей

сВами » 13 сен 2018, 09:34

От любви до ненависти: громкие ссоры писателей
Вести себя как уличная шпана могут и вполне интеллигентные люди с хорошим образованием и отменными манерами, дай только повод. Мы решили вспомнить, кто из писателей ссорился со своими собратьями по перу и к чему это приводило. Истории нашлись весьма занятные!

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 13:24

Re: Истории про писателей

Игорь Галеев » 25 май 2019, 16:11

7 интересных фактов о Викторе Гюго
Изображение
Многие читатели знают героев Виктора Гюго если не с детства, то с ранней юности. Но так ли много мы знаем о биографии самого писателя? Мы решили собрать несколько занимательных фактов из жизни одного из самых известных французских романистов.

Факт №1
Писать Виктор Гюго начал очень рано. Исследователям известны две неопубликованные трагедии четырнадцатилетнего автора. В пятнадцать он уже получил почетный отзыв на конкурсе Академии за стихотворение «Les avantages des études», в семнадцать — две премии на конкурсе «Jeux Floraux», а в двадцать ему было пожаловано ежегодное денежное пособие от имени короля Людовика XVIII.

Факт №2
Возможно, еще раньше, чем литературные способности, у Гюго проявился талант живописца. Рисовать он начал в 8 лет. Большинство набросков сделано тушью и карандашами. Сейчас в частных и государственных коллекциях находится около 4000 его графических работ. Известна фраза, которую произнес Делакруа в адрес Гюго: «Если бы ты стал художником, то затмил бы всех живописцев современности». Кстати, сам Делакруа стал автором костюмов для первой пьесы писателя «Эми Робсарт».

Факт №3
О романтических похождениях Гюго ходили легенды. Любовниц у писателя действительно было много, но вот «истинной женой» он называл лишь одну женщину, и нет, это была не его законная супруга Адель Фуше, а бывшая актриса Жюльетта Друэ. Литератор встретил ее, когда ему шел 31-й год и он уже воспитывал четверых детей. Разводиться с Адель он категорически не хотел, хотя и она не отличалась верностью супругу, так что молодой актрисе пришлось смириться с ролью вечной любовницы. Этот странный союз продлился около пятидесяти лет, вплоть до смерти Друэ.

Факт №4
Роман Гюго о судьбе горбуна Квазимодо и прекрасной цыганки Эсмеральды помог сохранить знаменитый собор Парижской Богоматери. Это сейчас готическое здание, строительство которого началось аж в XII веке, — один из самых известных символов французской столицы, а во времена Гюго он находился в крайне плачевном состоянии. При Наполеоне Бонапарте он был передан церкви, очень быстро обветшал и уже к 30-м годам XIX века был под угрозой сноса. Популярный роман Виктора Гюго привлек множество туристов и тем самым спас его от уничтожения. В предисловии к книге автор сказал: «Одна из главных целей моих — вдохновить нацию любовью к нашей архитектуре».

Факт №5
Несмотря на все заслуги перед отечеством, Виктор Гюго оказался в изгнании и почти пятнадцать лет прожил в чужой стране. После прихода к власти Наполеона III писатель публично объявил нового правителя Франции изменником. Литератора должны были посадить за решетку или даже расстрелять, однако он, возможно не без помощи Жюльетты, сумел переехать в Брюссель, а затем перебрался в Джерси и чуть позднее в Сент-Питер-Порт, куда к нему приехала семья.

Факт №6
Несмотря на то, что у Гюго было все, о чем только можно мечтать: талант, деньги, влиятельные друзья, он так и не смог обеспечить счастливую жизнь своим детям. Старшая из оставшихся в живых дочерей, Леопольдина, погибла в девятнадцать лет, катаясь на яхте со своим мужем. Младшая, Адель, глубоко потрясенная смертью сестры, пережившая несчастную любовь и бегство из Франции, тронулась умом и закончила свои дни в психиатрической лечебнице. Не прожили долго и сыновья известного писателя: и Шарль, и Франсуа-Виктор скончались в возрасте 45 лет.

Факт №7
Бегство из Франции ничуть не уменьшило славу Гюго на родине. После возвращения во Францию он снова стал гордостью страны. Писатель умер 22 мая 1885 года. В церемонии его похорон участвовало около миллиона человек. Гроб с телом Гюго двое суток простоял под Триумфальной аркой, которую специально для этого закрыли черным крепом. После пышных похорон останки писателя поместили в Пантеон.
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 13:24

Re: Истории про писателей

Игорь Галеев » 25 май 2019, 16:17

Его образы и его сюжеты потрясли меня еще в школе. Он писал, как будто это рука Титана Гипериона. :co_ol:
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

золотой Отец
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 дек 2010, 19:00

Re: Истории про писателей

Орфей » 18 июн 2019, 15:38

Павел Петрович Бажов. Учитель, полюбивший ученицу

Изображение
Павел Петрович Бажов

Пропал! Сразу же как зашёл в класс и увидел ее. Умная, красивая, статная Валентина Иваницкая завладела сердцем своего учителя. Девушке было 15 лет, Бажову - 28. 4 года писатель боролся со своим чувством, стыдился его, но после выпускных экзаменов решил признаться девушке в любви и предложил руку и сердце. 19-летняя Валентина Александровна Иваницкая ответила согласием.

«Моя жена - самая большая удача в моей жизни!» - скажет спустя десятилетия Бажов.


Изображение
Писатель с семьей
Это оказался брак на всю жизнь. Валентина Александровна будет рядом, когда в начале 1930-х Бажов возьмётся за написание политико-исторического очерка «Формирование на ходу». Книга получится правдивая настолько, что власть ужаснётся и вызовет писателя на допрос.

Рядом, когда сын Алексей погибнет от несчастного случая на заводе. Бажов тяжело переживал смерть ребёнка, полностью ушёл в работу, пытаясь справиться с горем.

И рядом когда случилось невероятное: после первой публикации книги «Малахитовая шкатулка» в 1939 году его приняли в Союз писателей СССР, дали сначала Ленинскую, а затем и Сталинскую премии. За несколько лет книгу перевели на 100 языков мира!

На первом издании книги сказов Павел Петрович сделал дарственную надпись: «Неизменному другу и помощнику, милой моей жене, первому читателю, критику и советчику Валентине Александровне Бажовой с уважением, любовью и благодарностью. Павел Бажов».

Много испытаний выпало на их долю: три войны, две революции, голод, холод, смерть четверых из семи детей, громкая слава, но ничего не нарушило их союза.

Павел Петрович Бажов умер 3 декабря 1950 года от рака легких. Ему был 71 год. Валентина Александровна Бажова умерла 22 мая 1971 года.
впадать в экстаз помногу раз!

irina trubacheva
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Истории про писателей

irina trubacheva » 28 июн 2019, 09:32

Набоков "Лекции по русской литературе"

Изображение
Набоков написал эти лекции, когда приехал в Америку и устроился преподавателем в Стэнфорд. Работу лектора он не любил, студентнов называл розовощёкими любителями комиксов, но выбирать не приходилось. 800 долларов за лекции в месяц - сумма огромная для любого русского эммигранта, а Набоков был самым успешным из них. Ему нужно было уложить тексты в академические часы, что наверняка далось ему нелегко (не потому что не мог, а потому что не хотел, был выше этого), и иногда он нарушал хронологические, а также другие рамки, споря с принимающей стороной. Лекции эти пропитаны его характером и стилем. Он всё тот же высокомерный сноб, который вынужден иногда признать, что кто-то пишет гениальнее его. Но если уж признаёт, то находит самые лучшие слова, чтобы убедить в этом других. Рейтинг Набокова таков:
«…первый – Толстой, второй – Гоголь, третий – Чехов, четвёртый – Тургенев. Похоже на выпускной список, и разумеется, Достоевский и Салтыков-Щедрин со своими низкими оценками не получили бы у меня похвальных листов.»
Меня удивило, например, что Тургенев у него на четвертом месте, а Достоевский и Салтыков-Щедрин вылетели в трубу. Мне самой Тургенев при недавнем перечитывании показался хорошим, но средним писателем. Хотя я поняла, почему он нравится Набокову, и, пожалуй, пересмотрю своё мение.

«Идеи в литературе не так важны, как образы и магия стиля», - считает Набоков. Ему важно не что, а как. Ведь он сам так пишет! Завернуть красиво фразу для него важнее, чем продвинуть сюжет. И у других писателей он ищет того же и выискивает такие речевые обороты, которые ценнее, чем повороты сюжета. Поэтому его рейтинг, конечно, субьективен. Хотя сложно не начать ему поддакивать, потому как очень убедителен.
Почему Набоков не любит Достоевского? За мутность его, бредовость. И еще его смешат женские образы в духе Сони Мармеладовой, проститутки-праведницы, он считает их совершенно нежизненными, надуманными.

Как говорится - кому не нравится, тот может выйти. И некоторые студенты уходили с его лекций, на которых он припечатывал их любимых писателей. Но большинство, конечно, оставалось и смотрело на нетипичного профессора если не с обожанием, то с огромным интересом.
Он резок даже с теми писателями, которые ему нравятся. Про Гоголя, с которого лекции начинаются, пишет так, что возникает чувство брезгливости. Набоков не любит его "Вечера на хуторе близ Диканьки", но о "Мёртвых душах" рассказывает с таким восторгом, что хочется перечитать их немедленно! Вообще Набоков цитирует любимых авторов огромными кусками и после его лекций остается ощущение, что заодно перечитал несколько книг.
Толстого он обожает, а самым лучшим романом всех времён и народов считает "Анну Каренину". Доказывая это, он цитирует такие отрывки, которые ты вообще или почти не помнишь! Так что роман предстаёт в каком-то совершенно новом свете, и совершенно по-другому в нём расставлены акценты, уводя от внешнего сюжета, который банален, к внутренней жизни героев, тому, что происходит в голове у Анны, в ее мозгу, в подсознании. И книга действительно кажется гениальной. Ещё он постоянно проводит параллели с "Мадам Бовари" Флобера, так что после лекций я прочитала Флобера и мнением своим потом тоже поделюсь.

Можно только представить, как Набоков гневался на студентов, читая их сочинения: "Стиль Толстого – на редкость громоздкое и тяжеловесное орудийное средство. Читая экзаменационные сочинения студентов, я часто натыкался на подобные фразы: «Его стиль прелестен и прост», или: «У него простой и изысканный слог», или «Стиль его прост и совершенно очарователен». Запомните: «простота» - это вздор, чушь. Всякий великий художник сложен. Прост «Сетердей ивнинг пост». Прост журналистский штамп. Просты пищеварение и говорение, особенно сквернословие. Но Толстой и Мелвилл совсем не просты."
Мелвилл - американский писатель, автор "Моби Дика".

Больше всего мне легло на душу то, как он написал о Чехове. Лучше и точнее просто не скажешь:
"Чехов писал печальные книги для весёлых людей; я хочу сказать, что только читатель с чувством юмора сумеет по-настоящему ощутить их печаль. Мир для Чехова смешон и печален одновременно, но, не заметив его забавности, вы не поймёте его печали, потому что они нераздельны. Он не был словесным виртуозом, как Гоголь, его муза одета в будничное платье. Чехов умел передать ощущение красоты…освещая все слова одинаковым тусклым светом, придавая им одинаковый серый оттенок – средний между цветом ветхой изгороди и нависшего облака. Его спокойный и тонкий юмор пронизывает серость созданных им жизней."

Конечно, у Набокова были крутейшие лекции, возможно, лучшие лекции по русской литературе в мире, и его студентам можно только позавидовать. К тому же он любил быть ярким и внешне, одевался как лондонский дэнди, причём, эксцентричный. Умел удивлять не только на словах, используя простые, но эффектные приёмы.
Изображение
Такое не забудешь! Хотя я бы не удивилась, если бы вместо "Толстой" он произнёс "Сирин")) Такой у Набокова был псевдоним в эмиграции, и он нередко, рассказывая студентам о гениях русской литературы, вносил в этот список писателя Сирина и разбирал его стиль.

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 13:24

Re: Истории про писателей

Игорь Галеев » 01 июл 2019, 11:43

КАК ЛЕОНИД АНДРЕЕВ СОЗДАЛ ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИУДЫ
Текст: Игорь Кириенков


В школах на стенах висят портреты русских классиков, на них писатели выглядят благопристойно. Но внешность обманчива: национальные достояния сеяли разумное, доброе, вечное — и вместе с тем кутили, как Пушкин, участвовали в леворадикальных кружках, как Достоевский, сходили с ума, с тяжёлыми приступами паранойи, как Гончаров, посещали бордели, как Чехов.
На этом пёстром фоне Леонид Андреев всё равно выглядит отпетым хулиганом. В семнадцать лет он лёг под поезд, чтобы проверить, не испугается ли при виде движущегося на него состава. Безобразно пил. Стрелялся и заработал порок сердца, который через несколько десятилетий привёл его к смерти. Успешно, хотя и недолго, работал адвокатом. Помогал большевикам в 1905 году. Сбежал от них в Финляндию в 1917-м. Он писал про смерть и страдания и прекрасно понимал, о чём пишет. Самое известное произведение Андреева — повесть «Иуда Искариот», интерпретация знаменитого библейского сюжета, рассказанного от лица предателя.

ПОД КРЫЛОМ МАКСИМА ГОРЬКОГО
Литературные и философские предпочтения Андреева формировались в удобное для этого время ― в конце XIX века, эпоху Толстого и Ницше. Немецкий философ и русский писатель в чём-то похожи: оба — стихийные анархисты, невысоко ставившие традиционную (а значит, проникнутую насилием) мораль. И того и другого занимало «слишком человеческое» и способы его преодоления. Это у них Андреев научился по-новому смотреть на вещи, которые кажутся такими привычными, и разоблачать фальшь общих мест. А ещё — не бояться больших вопросов о смысле жизни и перспективах посмертного существования. Об этом его «Рассказ о семи повешенных» (про террористов, приговорённых к казни), «Бездна» (про жертву, которая в состояние аффекта становится мучителем) и, конечно, «Иуда Искариот».
Другая важная для Андреева фигура — французский философ Эрнест Ренан, который писал биографические романы о героях Евангелия, воспринимая их как реальных персонажей. Главная его книга — «Жизнь Иисуса», история не спасителя, но политического лидера: он не превращал воду в вино, а обращал мирных жителей в воинов, проповедуя духовную и социальную революцию. Эта трактовка не понравилась католической церкви, ещё бы ― Ренан, как и Толстой, отрицал воскресение Христа, но в художественных кругах эта идея была популярна. В 1902 году книгу философа перевели на русский. Именно тогда на неё обратил внимание Андреев, он как раз работал над «Жизнью Василия Фивейского» — может быть, самым безысходным житием в русской литературе.
Изображение
Максим Горький был всего на три года старше Андреева, но вёл себя как мэтр, помогавший многообещающим дебютантам — в том числе молодому юристу, который писал рассказы о городовом и пьянице («Баргамот и Гараська»), собачьей тоске («Кусака») и карточной партии, которая закончилась сердечным приступом («Большой шлем»). Горький был первым и самым требовательным читателем Андреева и всячески ему покровительствовал, пока они не поругались из-за отношения к начавшейся в 1914 году Первой мировой.
Автор «Матери» занял традиционную для русского интеллигента позицию: решительно осудил насилие. Андреев же пошёл по другому пути и поверил, что разгром Германии означает победу над европейской косностью в лице одной страны. Довольно быстро выяснилось, что блицкрига не получится: вскоре война Тройственного союза и Антанты стала напоминать андреевские рассказы вроде «Красного смеха», в котором безумие поглощает сначала сознание рассказчика, а потом захлёстывает весь мир. В последний раз писатели встретились в 1916 году, но прежнего тепла между ними уже не было.

ВЕЛИКИЙ ПРОВОКАТОР
Образ агента-осведомителя, внедрённого в закрытое сообщество, возник в русской литературе после того, как в 1908 году была раскрыта двойная игра эсера Евно Азефа. Эту тему, в частности, затронул Андрей Белый в конспирологическом триллере «Петербург». Андреев его опередил — он написал «Иуду Искариота» ещё в 1907-м и получил восторженный отзыв Горького: «Вещь, которая будет понятна немногим и сделает сильный шум».
Андреевский Иуда предаёт Иисуса, не преследуя никаких политических интересов; он сам — разоблачитель и разоблачаемый, прокурор и адвокат. Его двуличность — как бы продолжение портретных черт: одна сторона лица Иуды — «живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки», другая — «мертвенно-гладкая, плоская и застывшая». И наоборот, мимический конфликт — проявление душевной расколотости и манифестация внутреннего раздрая.

Он творит подлости и раскаивается в них, постоянно врёт и корит себя за это — в общем, действует назло окружающим. Иуда — провокатор, испытывающий чужое терпение и ставящий под сомнения чужие убеждения; это шут, фат и, странным образом, правдоискатель, которому во всём хочется дойти до самой сути. Другие апостолы, сопровождающие Иисуса, свободны от страстей, которые мучают Иуду, им непонятны его одержимость и страсть. Живые, уязвимые люди, на его фоне даже Пётр, Фома и Иоанн кажутся персонажами-функциями, обитателями пьесы XVIII века, которые не могут переварить вторжение героя модернистской литературы, то и дело ставящего их в тупик своими поступками и вопросами о смысле учения Иисуса и будущем после смерти мессии.

ИУДА — ПРОВОКАТОР, ИСПЫТЫВАЮЩИЙ ЧУЖОЕ ТЕРПЕНИЕ И СТАВЯЩИЙ ПОД СОМНЕНИЯ ЧУЖИЕ УБЕЖДЕНИЯ
Андреев работает с неудобными темами, он мыслитель, который подозревал в людях худшее — и, конечно, всякий раз оказывался прав. За эту пристальность, нежелание отводить взгляд, когда не выдерживают и самые стойкие, его и не любили современники, смирившиеся с царским режимом и ненормальностью окружающего мира. Писатель провоцировал, выводил из себя, ставил под сомнение, вызывал споры — словом, делал всё, чтобы обнаружить за рутиной и ритуалом лежащее в людях зло, пресловутую бездну — но не возвышенное «вечности жерло», а банальный обрыв. Иуда как персонаж андреевской повести прошёл по этому пути дальше других и стал частью самого известного культурного мифа двух последних тысячелетий. Его нет в числе канонических евангелистов, но Евангелие от Иуды, безусловно, существует само по себе — во многом благодаря этой повести.

ЭКСПРЕССИОНИСТСКОЕ НАСЛЕДИЕ
Судьба Андреева сложилась не так, как у Иуды, но какие-то сходства между писателем и его персонажем, безусловно, есть. Отрёкшись от прежних знакомых в середине 1910-х, он оказался в кругу консервативных писателей и с головой ушёл в тексты о невзгодах маленького человека. Слава, которую обеспечили Андрееву «Мысль» (ещё одна клиническая история сумасшествия), «Иуда Искариот» и «Губернатор» (про градоначальника, невольно ставшего виновником гибели сорока семи человек), стала постепенно затухать.

После Октябрьской революции он закрылся на даче в Финляндии и работал над своим последним крупным сочинением «Дневник сатаны» — записками князя тьмы, который приходит в наш мир и сам оказывается жертвой людского коварства. Андреев умер в 1919 году в гостях у драматурга Фёдора Фальковского — в эмиграции, оторвавшись от читателя, над незаконченной рукописью.
Его экспрессионистский опыт пригодился авторам XX и XXI века. Без «Иуды Искариота» невозможно представить ершалаимские главы булгаковского романа «Мастер и Маргарита» — влиятельного литературного апокрифа, написанного таким же пышным языком. Совсем по-андреевски выглядят тексты Людмилы Петрушевской — главного мастера бытового гротеска в современной русской литературе. Повлиял Андреев и на Анну Старобинец — писательницу с жадным интересом ко всему сверхъестественному и уязвимому, к невероятно интенсивному счастью и столь же острой боли. Как и Андреев в своё время, она задаёт вопросы, на которые невозможно ответить и которые невозможно выкинуть из головы.
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

золотой Отец
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 дек 2010, 19:00

Re: Истории про писателей

Орфей » 14 сен 2019, 17:01

ГЕНИАЛЬНЫЕ ШИЗОФРЕНИКИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.
Александр Шувалов

На этот раз речь пойдет о Велимире Хлебникове, Данииле Хармсе и Данииле Андрееве. Каким образом столь тяжелое расстройство психики повлияло на творчество этих гениальных творцов столь позитивным образом? ВЕЛИМИР

ХЛЕБНИКОВ Велимир Хлебников (1885–1922) – советский поэт и прозаик, родоначальник русского футуризма; организатор общества «Председателей земного шара». В гимназии Велимир не блистал успехами, так как «губил» все свои ответы тягой к необычным выражениям. И сам впоследствии признавался: «Меня еще в гимназии называли блаженным» (Самородова О. С., 1972). С 1911 года Хлебников вел жизнь литературной богемы. Но в отличие от других страдал дромоманией, импульсивным стремлением к перемене мест, и постоянно испытывал «голод пространства» (Старкина С. В., 2007). «Ездил Хлебников очень часто. Ни причин, ни сроков его поездок нельзя было понять» (Маяковский В. В., 1978). При этом забирал с собой наволочку, набитую рукописными листочками. И если кто-то из друзей не успевал их вытащить для публикации, то все написанные рукописи в дороге пропадали вместе с «подушкой». Описание внешности Хлебникова характерно для психически больного человека: «При встрече почему-то отдавал честь. В глазах у него часто мелькало выражение испуга, как у встревоженного животного. Это особенно бывало заметно при внезапных встречах. Чтобы на него ни одевали – все через два дня приходило в такой хаотический вид, что становилось неузнаваемо» (Самородова О. С., 1972). Странностью отличались и его бытовые привычки. Уместно привести строки одного из его современников, поэта Вадима Шершеневича. «Умывание Хлебникова надо было бы демонстрировать в школах детям, чтоб те знали, как не надо умываться. Он наливал с большой опаской на совершенно выпрямленные ладони воду и мог часами наблюдать, как вода стекает обратно… Наконец он решительно черпал воду, подносил ее к лицу и в последний момент разжимал руки, так что вода выливалась обратно, не коснувшись лица. Хлебников долго тер полотенцем, а если его не было, то чем попало сухое лицо. Иногда он даже причесывался…» (Шершеневич В. Г., 1990). Очень похоже на неадекватное поведение больного, погруженного в свои бредовые переживания. Читайте также: Гениальные шизофреники Советского Союза. Часть 1 Окружающих поражала в Хлебникове «моральная глухота», или то, что психиатры называют «эмоциональная тупость». Известно воспоминание писателя Дмитрия Петровского о том, как Хлебников спокойно бросил его в тяжелом состоянии в степи, а позже при встрече сказал: «“Я нашел, что степь отпоет лучше, чем люди”. И добавил: “Сострадание, по-вашему, да и по-моему, ненужная вещь”» (Калмыков С., 1979). Это типичный для больных шизофренией дефицит сочувствия и эмпатии. Современники отмечали у поэта «безумную рассеянность». Но поэт Иван Грузинов считал, что это «нечто большее: равнодушие ко всему и ко всем… Это подлинный и полный уход человека из мира действительности в мир мысли и мечты» (Грузинов И. В., 1990). Поэт-футурист Алексей Крученых вспоминал, что Велимир «вообще сторонился культурного и городского: всю жизнь относился враждебно к телефону, спать предпочитал на соломе или на голом тюфяке, а простыни сбрасывал на пол» (Крученых А. Е., 2006). Психиатр Владимир Анфимов в 1935 году подробно описал свое знакомство с поэтом, состоявшееся в 1919 году в Харьковской психиатрической больнице, куда Хлебникова привезли для проведения военно-психиатрической экспертизы. Заключение профессора звучало так: «Для меня не было сомнений, что в В. Хлебникове развертывается нарушение нормы, так называемого шизофренического круга, в виде расщепления – дисгармонии нервно-психических процессов» (Анфимов В. Я., 1935). Все творчество Хлебникова пронизано формалистическим экспериментированием над словом. Фактически он и начал свою деятельность с того, что из «старых слов сделал крошево» и приступил к конструированию собственных слов и необычных словосочетаний. В 1908 году Хлебников опубликовал свои первые «гениально-сумасшедшие» (выражение поэта Михаила Кузмина) стихотворения, насыщенные неологизмами: Крылышкуя золотописьмом Тончайших жил, Кузнечик в кузов пуза уложил Прибрежных много трав и вер. – Пинь, пинь, пинь! – тарарахнул зинзивер. – О, лебедиво! – О, озари! Примером реализации беспредметного неологизма может служить «Песнь Мирязя» Хлебникова: «У омера мирючие берега. Мирины росли здесь и там сквозь гнезда ворона. Низ же зарос грустняком. Смертнобровый тетерев не уставал токовать, взлетая на морину». По мнению филолога Александра Гарбуза, «в плане психологии творчества перед нами типичный случай аутистического мышления» (Гарбуз А. В., 2007). В творчестве Хлебникова расстройства психики вплетаются в художественное произведение, создавая своеобразное литературное явление. Мышление, измененное по шизофреническому типу, обеспечило поэту «выигрыш» в случаях поэтического словотворчества, проявляясь в редкой образности и неожиданности ассоциаций, но «такое изменение процессов восприятия влечет за собой значительный “проигрыш” в большинстве обычных жизненных ситуаций» (Поляков Ю. Ф., 1972). Хлебников так и остался плохо понятым для читателей в той степени, в какой непонятен для окружающих каждый больной шизофренией. Логика его стихотворений слишком далека от общепринятой логики стихосложения и основывалась на сближении явлений, обычно не связанных друг с другом. Течение болезни у Хлебникова носило непрерывный характер, другими словами, он был болен постоянно. Поэтому можно предположить наличие у него шизофренического процесса, о чем свидетельствуют: аутистическое мышление с символизмами, неологизмами, фантастическим бредом реформаторства; нарушения поведения, чудаковатость; волевое снижение с неадекватностью и психическим инфантилизмом (Шувалов А. В., 1995). Наличие шизофрении привнесло в творчество Велимира Хлебникова много нового и своеобразного, позволив ему оставить единственный в своем роде след в молодой советской поэзии.

ДАНИИЛ ХАРМС Даниил Хармс (Ювачев) (1906–1942) – советский поэт и писатель, участник литературной группы ОБЭРИУ. Талантливый ребенок научился в пять лет читать, обладал музыкальным слухом и хорошо рисовал. «Уже в Петершуле проявилась страсть Даниила Ювачева к театрализованным мистификациям, к экстравагантным проделкам… В течение короткой жизни Хармс создал продуманную до мелочей – от одежды и собственного алфавита до стихотворных заклинаний и масок-псевдонимов – систему поведения» (Александров А., 1991). Учеба у него всегда оставалась на втором месте, и доучиваться пришлось в другой школе, так как Даниил «жил в своем мире, в нем шла какая-то внутренняя работа», которая со школой никак не была связана. Такая же история повторилась и после поступления в Ленинградский техникум. «Уже в конце первого учебного года, в июне 1925-го, в его записной книжке появляется такая запись: “Я не подхожу классу физиологически”». В феврале 1926 года он был отчислен (Шубинский В. И., 2015). Из-за вычурной одежды выглядел до того необычно, что Хармса иногда принимали за шпиона и друзьям несколько раз приходилось удостоверять его личность в отделении милиции (Кобринский А. А., Устинов А. Б., 1991). Нравы и мода конца двадцатых годов прошлого века, разумеется, отличались от современных. Возможно, в наше время «прикид» Хармса и не показался бы очень уж вызывающим. Но на фоне того времени «его странность была особенно заметна» (Глоцер В. И., 2015). Среди других участников литературной группы «обэриутов» «Хармс в длинном клетчатом сюртуке и круглой шапочке поражал изысканной вежливостью, которую еще больше подчеркивала изображенная на его левой щеке зеленая собачка…» (Волгин И. Л., 1985). Очень странными были у него отношения с детьми и женщинами. Присущее Хармсу чувство абсурда было ближе детям, но парадокс заключался в том, что писатель, зарабатывавший на жизнь детскими стихами и с успехом выступавший перед детьми, их не любил. По свидетельству жены, Марины Малич, он «всю жизнь… не мог терпеть детей, просто не выносил их… Его нелюбовь к детям доходила до ненависти». Не совсем обычно складывались отношения и с женщинами. Хармс имел невероятное количество любовниц. «Он состоял в интимных отношениях даже со сводной сестрой своей собственной жены» (Гальперина И. Г., Стучинская А. А., 2008). Последняя вспоминала: «У него, по-моему, было что-то неладное с сексом. И с этой спал, и с этой… Это было, я думаю, даже как-то бессмысленно, ненормально… У нас уже были такие отношения, что когда я, например, возвращалась с работы, я не сразу входила – я приходила и стучалась в дверь. Я просто знала, что у него там кто-то есть, и, чтобы не устраивать скандал, раньше, чем войти, стучала». (Глоцер В. И., 2015). Данный факт свидетельствует об эмоциональном снижении и патологическом отсутствии чувства элементарного такта у Хармса. Среди его друзей доминировали люди, которые обладали алогизмом мышления и творческая сила которых пробуждалась психическим расстройством. «Все это были люди с сумасшедшинкой» (Петров В. Н., 1990). Этот факт вполне ожидаем, так как Хармсу легче было сближаться с людьми, подобными себе. К тому же он был еще крайне суеверен: «выходил из трамвая, если на билете была цифра 6, или возвращался домой, встретив горбуна. Человек с веснушками означал удачу. Молоко на даче пил, только если были закрыты все двери и окна наглухо» (Кобринский А. А., 2009). Это уже признаки паранойяльного синдрома. В декабре 1931 года поэта арестовали сотрудники ОГПУ. В «Постановлении о производстве обыска и задержании подозреваемого» указывалось: Хармс подозревается в том, что «является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов». Последовал суд и ссылка в Курск. Из письма к писателю А. И. Пантелееву от 23 июля 1932 года: «“Курск – очень неприятный город… Тут у всех местных жителей я слыву за идиота. На улице мне обязательно говорят что-нибудь вдогонку”. …Хармс и в Курске, судя по всему, не отказался от ношения необычной одежды» (Кобринский А. А., 2009). Жил он на деньги, которые присылали родственники. Застопорился творческий механизм, хотя Самуил Маршак предлагал ему работу в детских журналах. «Этот психический паралич, эта неспособность к какой бы то ни было деятельности нуждается в объяснении. Да, Даниил Иванович был в ссылке, был болен, нервно истощен… Но ведь и Мандельштам в Воронеже три года спустя был в точно таком же положении – и именно там родились его величайшие стихи» (Шубинский В. И., 2015). Объяснение этому может быть только одно – психопатологическое. В 1939 году Хармс начал проявлять интерес к учебникам психиатрии, а в сентябре лег на лечение в «нервно-психиатрической диспансер». Был выписан из него с диагнозом «шизофрения». Некоторые биографы считают, что поэт специально симулировал симптомы этого заболевания. А врачи засвидетельствовали у него: «бредовые идеи изобретательства, отношения и преследования, считает свои мысли “открытыми и наружными”, если не носит вокруг головы повязки или ленты… Проявлял страх перед людьми, имел навязчивые движения и повторял услышанное». Некоторые считали, что теперь он обеспечил себе прекрасную защиту от политических обвинений (Кобринский А. А., 2009). Однако «защита» оказалась ненадежной. 20 августа 1941 года «оперуполномоченный УНКВД… пришел к выводу, что “Ювачев-Хармс Д. И. к.-р. [контрреволюционно] настроен, распространяет в своем окружении к.-р. клеветнические и пораженческие настроения”». 23 августа 1941 года последовал арест, но в результате судебно-психиатрической экспертизы Хармса освободили от уголовной ответственности и направили на принудительное лечение в психиатрическое отделение больницы при пересыльной тюрьме. Консилиум врачей с участием профессора Н. И. Озерецкого установил: «шизофрения, “заболевание давнее, предсказание неблагоприятное… в инкриминируемом ему деянии является неответственным, то есть невменяемым…”» (Шубинский В. И., 2015). Если предположить, что Хармс смог удачно симулировать психическое заболевание, то продлил он себе жизнь менее чем на полгода. Психопатические личности к 35–40 годам обычно приспосабливаются к жизни, находят свою социальную нишу. У Хармса такой адаптации не произошло. Поэтому можно согласиться с докторами, освидетельствовавшими писателя, что в данном случае речь шла о шизофреническом процессе. Тем более что сложно было бы дважды симулировать шизофрению, да еще в ситуации судебно-психиатрической экспертизы военного времени (Шувалов А. В., 1996). Хармс в течение всей своей жизни проявлял себя как человек психически ненормальный. Некоторые современные психиатры предполагают, что речь могла идти о намеренном усилении больным человеком своих психотических симптомов (Ерышев О. Ф., Спринц А. М., 2015). А это вполне реальный вариант, называемый психиатрами аггравацией. Поэзия Даниила Хармса состоит из отдельных, порой не связанных между собой фраз, которые, тем не менее, создают атмосферу определенного настроения. А его неологизмы заполняют весь возможный смысловой спектр: от понятных слов до звукоподражательных буквосочетаний. У неологизмов Хармса есть своя особенность: они инфантильны и напоминают исковерканные ребенком слова (Шувалов А. В., 1996). В анекдотической форме Хармс сопоставляет вещи и явления, не сопоставимые в общепринятой логике мышления. Особенности творческого мышления Хармса способствовали тому, что он стал основоположником литературы абсурда не только в России, но и в мире. Мы в очередной раз убеждаемся, что оригинальное и своеобразное по своему содержанию и форме выражения литературное творчество создается или психически больным человеком, или аномальной в психическом отношении личностью.

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ Даниил Андреев (1906–1959) – советский поэт и писатель, философ-мистик. Поведение сына писателя Леонида Андреева с ранних лет уже представляет интерес как минимум для психолога. Мальчику сказали, что его умершие мама и бабушка находятся на небесах. Выросший в религиозной семье шестилетний «Даня решил утопиться, чтобы встретиться с мамой и бабушкой, его случайно спасли в тот момент, когда он уже был готов прыгнуть в речку с моста» (Скороход Н. С., 2013). Далека от банального оформления и его комната: на стене «висела карта полушарий изобретенной им планеты… Была написана история государств этой планеты, а по стенам развешаны портреты императоров и политических деятелей этих государств», которые нарисовал сам Даниил (Морозова Т. И., 1997). Этот факт свидетельствует о незаурядной фантазии будущего поэта. Во время обучения в гимназии он начинает ощущать «переживание иной реальности», что психиатры рассматривают как симптом дереализации. Примером ее может служить «видение Небесного Кремля над Кремлем земным» и позже – «переживание всемирной истории как единого мистического потока» (Андреева А. А., 1993). Закончив гимназию, Андреев продолжает обучение в Литературно-художественном институте, но не заканчивает его. С 1937 года он испытывает «прорывы космического сознания», которые можно рассматривать как еще одно нарушение сознания – деперсонализацию. Появились странности в поведении. Он начинает ходить босиком в любую погоду, даже по снегу. Когда на него стали оглядываться прохожие, Андреев надел тапочки, предварительно вырезав в них подошву. Работая всю жизнь, не считая военного времени, художником-оформителем, Андреев постоянно что-то сочинял. «Будучи глубочайшим мистиком, он умел находить нужные слова даже для почти уже невыразимого. А там, где кончается все видимое, мыслимое и выражаемое привычными понятиями, …он сам создавал новые понятия, новые слова, новые наименования» (Усова И. В., 1997). В апреле 1947 года – поводом послужил очередной роман – Андреева арестовали в связи с обвинениями в «антисоветской агитации» и «террористических намерениях». Арестовали заодно родственников и друзей, а все написанные ранее сочинения уничтожили. Жена в отчаянии просит провести мужу судебно-психиатрическую экспертизу. Доктора в Институте им. В. П. Сербского пришли к невнятному заключению, что Андреев страдает «лабильной психикой». Философ остается в тюремной камере, где продолжает свою творческую работу. Несмотря на условия заключения, «прорывы» «иного мира» в мир реальный у Андреева продолжались. Жена вспоминала: «В тюрьме эти прорывы стали частыми, и постепенно перед ним возникла система Вселенной и категорическое требование: посвятить свой поэтический дар вести об этой системе… Во сне по мирам иным… его водили Лермонтов, Достоевский и Блок… Так родились три его основных произведения: “Роза Мира”, “Русские боги”, “Железная мистерия”… Василий Васильевич Парин, советский академик, физиолог, атеист, очень подружившийся в тюрьме с Даниилом, с удивлением рассказывал мне: “Было такое впечатление, что он не пишет, в смысле ‘сочиняет’, а едва успевает записывать то, что потоком на него льется”» (Андреева А. А., 1993). По ночам Андреев погружался в состояние чрезвычайного сосредоточения и «пускался в трансфизические странствия», испытывая при этом псевдогаллюцинации, когда больной слышит голоса не со стороны, а внутри своей головы. Некоторые биографы считают, что условия заключения помогли Андрееву «расширить свой мистический опыт. Лишенный контактов с внешним миром, он научился осознанно управлять “трансфизическими странствиями души” во сне и в состоянии бодрствования… Основываясь на этих откровениях, Андреев начал писать “Розу Мира” – грандиозный трактат о сокровенном строении Вселенной, о мистической подоплеке всей истории земной цивилизации и о грядущих судьбах человечества» (Вандерхилл Э., 1998). Приведенные выше описания аналогичны психотическим приступам при шизофрении, которые, по мнению психиатров, «по-своему помогли творчеству… Даниила Андреева» (Волков П. В., 2000). Психически нормальный человек вряд сможет понять рассуждения Даниила Андреева, «когда тот, ссылаясь на свое знание, полученное при помощи псевдогаллюцинаций, пишет нечто вроде: “И тогда наконец третий уицраор испустил дух”». Философ Вадим Руднев считает, что психотическая концепция метаистории Даниила Андреева является «философским проявлением клинического аутистического психотического мышления с отрицанием реальности в пользу бредовых представлений» (Руднев В. П., 2002). Таким образом, знаменитая книга Андреева «Роза Мира» может служить примером сочетания систематизированного бреда и философского прозрения. Источниками этого мистического шедевра явились «видения» и слуховые псевдогаллюцинации. В книге «Роза Мира» «глубокие и в высшей степени здравые рассуждения о Пушкине, Лермонтове или Достоевском… соседствуют с совершенно фантастическими описаниями метаисторических коллизий, которые носят явные черты шизофренического мировосприятия». Помимо прочего, «текст Даниила Андреева удивляет огромным количеством нелепых слов с “экстранормальной фонетикой”» (Руднев В. П., 2007; 2010). Вывод напрашивается сам собой: психотическая концепция «метаистории» Даниила Андреева является бредовым построением больного шизофренией. Общий вывод, который можно было бы сделать на основании приведенных статей, таков: мышление больных шизофренией дефектно и в то же время гораздо сложнее по сравнению с мышлением здорового человека. Парадоксально, но факт.
впадать в экстаз помногу раз!

ygashae_zvezdu
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Истории про писателей

ygashae_zvezdu » 12 ноя 2019, 15:55

ЗА ЧТО БУНИН НЕНАВИДЕЛ ЕСЕНИНА

8 ноября скончался Иван Бунин (1870-1953), один из великих писателей земли Русской.

Это сейчас. А при жизни Бунину все время приходилось доказывать, что он входит в первый ряд литераторов.

Любовь читателя к Бунину была тихой, без нервной экспрессии завалить цветами. Для Бунина оказалась недосягаемой прижизненная слава Горького, Леонида Андреева, Куприна, это бы ладно, но даже Арцыбашева приветствовали шумнее, о Вербицкой говорили больше. Представляете момент, когда Бунин согласился выступить вместо заболевшего звездной болезнью писателя Юшкевича, а публика устремилась из зала сдавать билеты. А ведь было.

Бунин не вписывался в ситуацию Серебряного века, когда литература смыкалась с эстрадой и в раскрутке писателей все чаще звучали слова: «Скандал», «Запрещено цензурой-дурой», «Принимаю поклонниц по будням с 2-х до 5-ти». Молча улыбаться несправедливой, как он чувствовал, славе, Бунин не собирался, выбрав тактику нападения. Один из последних писателей, чей талант успели признать гиганты Лев Толстой и Чехов, объявил себя хранителем нравов классической литературы, костеря успешных модернистов огулом.

По верному замечанию Корнея Чуковского, Бунин ощущал себя единственным праведником, очутившимся среди преуспевающих грешников.

Особенно уязвимым был Иван Алексеевич в плане поэзии. Книги рассказов расходились, а получивший Пушкинскую премию сборник стихов «Листопад» валялся нераспроданным на фоне разлетающихся тиражей Бальмонта, Блока, Брюсова.

С годами желчь Бунина прогрессировала, а уж когда писатель оказался в эмиграции во враги попала масса литераторов, принявших революцию. Бунин исходил злобой на Блока за «Двенадцать», на Брюсова за сотрудничество с властями, на Бабеля и Пильняка, Маяковского и Есенина.

Вот на неприятии Буниным Есенина остановимся подробней.

Если встреч с Ахматовой Есенин добивался (ЗА ЧТО АХМАТОВА НЕ ЛЮБИЛА ЕСЕНИНА), то встреч с Буниным не искал. Правильная, холодная, академическая, лишенная шока и трепета «деревенская» поэзия Бунина не интересовала рязанского Леля решительно. Насмотревшись в Суриковском кружке на замшелых певцов родной земли, он сделал решительную ставку на модерн.

Бунин тоже долго не замечал Есенина. Создается впечатление, что он зафиксировался на Сергее Александровиче только после заграничного вояжа последнего, ошалев от газетных публикаций не о поэзии самородка, а о трактирном поведении его.


Ярче всего претензии коллеги к Есенину сформулированы в стихотворении Дона Аминадо, которое Бунин процитировал в статье «Самородки».

Осточертели эти самые самородки

От сохи, от земли, от земледелия,

Довольно этой косоворотки и водки

И стихов с похмелия!

В сущности, не так уж много

Требуется, чтобы стать поэтами:

— Запустить в Господа Бога

Тяжелыми предметами.

Расшвырять, сообразно со вкусами,

Письменные принадлежности,

Тряхнуть кудрями русыми,

И зарыдать от нежности.

Не оттого, говорит, я х​**иганю,

Что я оболтус огромный,

А оттого, говорит, я х**иганю,

Что я такой черноземный.

У меня, говорит, в одном нерве

И сказуемые, и подлежащие,

А вы, говорит, все — черви

Самые настоящие!

Но все это позже, а пока Бунин недобро упомянет Есенина в рассказе «Несрочная весна» (1923), где герой, столкнувшись со старыми стихами:

Успокой мятежный дух

И в страстях не сгорай,

Не тревожь меня, пастух,

Во свирель не играй…

- «долго стоял очарованный: какой ритм и какая прелесть, грация, танцующий перелив чувств! Теперь, когда от славы и чести Державы Российской остались только «пупки», пишут иначе: «Солнце, как лужа кобыльей мочи...».

Здесь явный отсыл к строке Есенина из поэмы «Кобыльи корабли»: «Даже солнце мерзнет, как лужа, которую напрудил мерин».

Осенью 1925 года, к годовщине смерти Алексея Константиновича Толстого, Бунин написал статью «Инония и Китеж», где всячески превознося Толстого, лягал Есенина. Прицепившись к строчкам: «Проклинаю дыхание Китежа, обещаю вам Инонию…» Бунин доказывал, что мессианство Есенина смехотворно.

«Я обещаю вам Инонию!» — Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей миссианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!»

Изображение
ЕСЕНИН С ДУНКАН ЗА ГРАНИЦЕЙ
Окончательно Бунин возненавидел поэта, когда бедолага страшно закончил свой путь, и, как позже напишет Георгий Иванов, «…с посмертной судьбой Есенина произошла волшебная странность. …все связанное с ним, как будто выключенное из общего закона умирания, умиротворения, забвения, продолжает жить».

Обстоятельство, что Есенин на его глазах прописывается в бессмертном пантеоне, взбесило Бунина. В статье «Самородки» он заорал, призывая всех опомниться:

«Вот в Москве было нанесено тягчайшее оскорбление памяти Пушкина (— вокруг его памятника обнесли тело Есенина, — то есть оскорбление всей русской культуре). А как отнеслась к этому русская эмиграция? Отнеслась как к делу должному, оскорбления никакого не усмотрела. Большинство пошло даже гораздо дальше: стало лить горчайшие слезы по «безвременно погибшей белой березке», в каковую превратило оно Есенина, произведя этого маляра (правда, от природы весьма способного) чуть не в великого художника…»

Памятуя, что Есенин теперь в глазах эмигрантов становится, помимо всего прочего, жертвой Советской власти, Бунин пытается его от Советов отделить, мол, «сам дурак».

«Большевистской власти, конечно, было очень приятно, что Есенин был такой хам и хулиган, каких даже на Руси мало, что «наш национальный поэт» был друг-приятель и собутыльник чекистов. …Но что ж с того, что большевикам все это было приятно? Тем хуже для Есенина. Он талант, трагическая натура, и посему ему все прощается? Но талант у него был вовсе не такой, чтобы ему все прощать, а «трагедия» его стара, как кабаки и полицейские участки. Ведь и до Есенина … пели: «Я мою хорошую в морду калошею», и во веки веков процветала на Руси белая горячка, в припадках которой и вешаются, и режутся. И думаю, что всё это отлично знают все проливающие слезы над «погибшей белой березой».

В статье достается многим самородкам, - и Николаю Успенскому, и Левитову. Дворянин Бунин был категорически против бегства от сохи в литературу. И размер дарования здесь значения не имеет. По мысли Бунина, - человек талантливый, но к культуре неготовый, будет раздавлен свалившимся успехом, последующими неудачами, нежеланием возвращаться к работе физической, отсутствием сил играть роль ему отведенную, а, главное, неудовлетворенным самомнением.

Надо признать, - в отношении Есенина данный механизм так и сработал (пусть и не столь прямолинейно, с привлечением множества других факторов).


Даже через десятилетия после смерти Есенина Бунин не мог успокоиться. Как прикажете быть спокойным, если имя ненавистного самородка никак не поглотит Лета? В «Автобиографических заметках» Бунин попытался проехаться и по стихам.

«Синий май. Заревая теплынь,

Не прозвякнет кольцо у калитки.

Липким запахом веет полынь,

Спит черемуха в белой накидке…

Дело происходит в мае, в саду, — откуда же взялась полынь, запах которой, как известно, сухой, острый, а вовсе не липкий, а если бы и был липкий, то не мог бы «веять»?

Здесь Бунин прокололся, слишком много поведав о себе. В неправильности Есенина бьет музыка ушедших усадеб, а в ботанически безошибочных стихах Бунина музыки часто нет. У Есенина черемуха, у его оппонента гербарий.

Когда журналист Александров, покоробленный «Автобиографическими заметками», попробовал защитить Есенина, Бунин опубликовал отповедь: «Мы не позволим», где опять нудел: «Память, которую оставил по себе Есенин как человек, далеко не светла».

И не остановившись на этом, прислал редактору газеты «Новое русское слово», напечатавшую статью Александрова, письмо, где похвалился, что может загнуть, как Есенин:

«Я нынче тоже написал, как именно Есенин возвращается к маме и папе — написал a la Есенин.

Папа бросил плести лапоть,

С мамой выскочил за тын,

А навстречу мамы с папой

Их законный сукин сын!»

Похоже?

По мне так не очень…

Изображение
Бунина оправдывает лишь общая ситуация при которой почувствовав выгоду в литературу попер страшный люд, с воплями: «Жрать давай!». Насмотревшись на превращение храма в рынок; погуляв с самородками, оказывающимися на поверку не золотыми слитками, а глиняными разводами, Бунин проглядел золото есенинской поэзии, приняв ее за глиняный развод. Так тоже бывает, - зрение мылится. Тем более, Сергей Александрович делал все, чтобы показаться хуже, чем он есть, и даже близкие люди начинали сомневаться, не с упырем ли имеют дело.

Луночарский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Истории про писателей

Луночарский » 14 ноя 2019, 15:15

Серега такой. Он мог трахнуть и Ахматову. :-)

Захар Прилепин
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Истории про писателей

Захар Прилепин » 21 ноя 2019, 11:12

. "Есенин"
Сергей Есенин для нас не просто поэт, не просто человек - это что-то большее. И требуется определённая смелость, чтобы взяться за такую работу. Захар Прилепин в полной мере обладает этой смелостью. Биография поэта: много неправды, но в конечном итоге всё правда...

Все мы родом из детства
Детство у Сергея Александровича Есенина действительно было сложным. И все его пасторальные картины детства, особенно в ранних крестьянских стихах, ни в коей мере не отражают те сложные, а порой трагические процессы, которые в нём происходили. У нас Сергей Есенин воспринимается запанибрата. На самом деле Сергей Александрович Есенин – человек очень продуманной дистанции. В огромные пространства своей автобиографии он никого не посвящал. В том числе и своих читателей, поэтому и знаем мы вроде Сергея Есенина, о нём написаны десятки, если не сотни книг, но, если бы из них 80 процентов не были написаны, мирозданию это бы не повредило. Однако люди с необычайным доверием относились ко всему тому, что он сам о себе говорил.

Крестьянский сын
Семья Есениных на самом деле не занималась крестьянским трудом. Они не держали хозяйство. Отец у него был московским лавочником, мать жила сложной, мучительной и некрестьянской жизнью. Дед Титов, которого он застал и у которого воспитывался, тоже не занимался крестьянским трудом и не держали дедушка с бабушкой крестьянского подворья в широком смысле. Сергей Есенин просто вырос в деревне, жизнь крестьян наблюдал, он её видел, но он не является в том смысле, в каком мы его себе представляем, человеком, который бы смог тянуть крестьянский двор со всеми заботами.
Изображение
Про отца и про мать отдельная история. У Сергея Есенина был сводный брат, которого мать прижила от другого мужчины, и это была трагедия его жизни. Мать уходила из семьи, пока она была беременная. Отец был в Москве, а Сергей Есенин и его мать жили у матери его отца. Мать уходила из семьи, отца тоже не было (он работал приказчиком в московской лавке), и Сергей Есенин по году жил один у дедушки с бабушкой. Отец, конечно, денежки присылал, и семья не голодала никогда. Но у него было ощущение, что он растёт без матери и без отца.

Зачем Сергей Есенин культивировал в себе крестьянство?
Там была другая история. Сначала он из Константиново уехал в Москву и стал работать в лавке у отца. Но при этом у него было ощущение, что он – настоящий поэт, хотя ещё хороших стихов к тому времени он не писал. Немного покрутился в Москве. Отец его одел в нормальную городскую одежду, Сергей Есенин стал выглядеть городским мальчишкой. А в 1915 году из Москвы он поехал в город Петербург, там пошёл к А. Блоку, познакомился с поэтами Сергеем Городецким и Николаем Клюевым, уже начал писать прекрасные стихи, и они, глядя на него, решили переодеть его в крестьянскую одежду, чтобы он как-то выглядел по-своему. Одели его в крестьянские одежды, и, когда он вышел на сцену, то все ахнули, какой получился красавчик. Это был своего рода маркетинговый ход, как сказали бы сейчас. Конечно, это не приносило ему удовольствия.


Биография поэта: много неправды, но в конечном итоге всё правда
У Есенина сама по себе биография была блистательной, удивительной, упоительной, увлекательной со всех точек зрения. И с психологической, и с политической, с гендерной и с какой угодно. Но он, как всякий поэт, придумывал себе некую мифологию, с которой он жил. Любой человек находится в контексте определённых представлений о себе, которые он навязывает окружающим. Просто у литератора для этого есть возможность, потому что он о себе пишет и хочет, чтобы его таким образом воспринимали. А обычный человек не пишет, но все мы занимаемся ровно тем же самым. Мы создаём себе определённый образ и в этом образе находимся. В конечном итоге, он никого не обманул. Сергей Есенин органичный и в конечном итоге абсолютно искренний. Там много неправды, но в конечном итоге всё правда.

Стихи и проза
Сергей Есенин как литератор – человек короткого дыхания. Одни лирические стихотворения. Он даже поэмы свои, кроме "Анны Снегиной", писал очень короткими. Неделю-полторы поработает и напишет. Поэтому большой прозы он в принципе не мог написать, потому что у него не хватало для этого усидчивости. Но, безусловно, определённое чутьё на слово у него имелось. Из прозы у него два рассказа и одна повесть. И начал он сразу как беллетрист очень крепкого, среднего уровня. И если бы Есенин был физиологически по-другому устроен, он бы вырос в хорошего, крепкого писателя. Для этого были возможности в его даре. Но для этого не было возможности в его физике. В целом, Сергей Есенин до последнего дня сохранял блистательный аномальный дар. И стихи позднего его периода, и любого другого периода – это ровно высокая степень поэтической гениальности.

де Быков
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Дмитрий Быков о Сергее Довлатове: «Он переместился в положен

де Быков » 18 дек 2019, 12:35

Сергей Довлатов

Конец мифа
Изображение
Раньше Сергей Довлатов вызывал у меня ровное, довольно нейтральное изумление по поводу того, что это считается литературой. Потом, когда это стало считаться большой литературой, изумление переросло в легкое раздражение. В последнее время даже эта эмоция испарилась, потому что неожиданно для меня Сергей Довлатов перестал считаться литературой. То есть сейчас мы переживаем ситуацию конца довлатовского мифа.

Причина, по которой Довлатов сначала стал главной звездой на постсоветском литературном пространстве, а потом так же быстро вышел из этого статуса и перешел в третий ряд беллетристики, заслуживает анализа в большей степени, чем творчество самого Довлатова.

Обычно мне возражают, что он и сам себя оценивал крайне невысоко, считал себя в лучшем случае беллетристом и обижался, когда его начинали раздувать. Это не так. В его отношении к собственному месту в литературе явно определяются три уровня.

На первом, поверхностном, проза Довлатова очень похожа на литературу. Он оперирует ее приемами, реферирует к довольно широкому слою американской новеллистики, опирается на довольно большой петербургский контекст (прежде всего, на Андрея Битова и Валерия Попова) — словом, выглядит как писатель, встроенный более или менее в петербургский пусть не первый, но все-таки второй ряд.

На втором уровне он начинает говорить: нет, я всегда хотел быть не более чем беллетристом, я никогда не притворялся писателем, у меня нет потенции решать великие задачи. Да и вообще, зачем нужны эти великие задачи? Я лишь стилист, который рассказывает байки о своих знакомых. Но на третьем уровне, глубоко внутри, — это страшно уязвленное писательское самолюбие и жажда пробиться в первый литературный ряд. Это ощущается не только в законной гордости от публикации в популярном еженедельнике «Нью-Йоркер», не только от похвал Курта Воннегута, это сквозит в опубликованной переписке с издателем Игорем Ефимовым, которая потому, видимо, и вызвала такую ненависть у довлатовской семьи и попытку запретить книгу вплоть до изъятия ее из печати, что в этих письмах Довлатов проговаривается о чем-то большем, чем мы привыкли. В письмах своих он помещает себя в достаточно широкий литературный контекст. И надо сказать, что в какой-то момент проза Довлатова действительно стала выглядеть как литература.

Тому были две причины.

Место Довлатова на литературной карте Ленинграда было при его жизни довольно скромным
Причина первая — то, что вся страна оказалась в ситуации эмиграции, в каковой ситуации байки Довлатова и написаны.

Есть две стратегии поведения в эмиграции. Одна —
http://www.sobaka.ru/entertainment/book ... yandex.com

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 13:24

Re: Истории про писателей

Игорь Галеев » 18 дек 2019, 13:51

Человек вне трендов


Сама Марлен Дитрих целовала ему руки. СССР пришлось пригрозить Швеции санкциями, чтобы Нобелевскую премию получил не он, а Шолохов. В октябре 1917 его едва не расстреляли. Будучи журналистом в 30-40 годы он не писал ни о Сталине, ни о партии. Константин Георгиевич Паустовский. Чего же мы не знали о нем?

Изображение
Константин Георгиевич Паустовский.

Все слышали об этом человеке, хотя бы потому, что его произведения входят в школьную программу по литературе. Но мало кто знает о нем что-либо, кроме того, что это тончайший лирик в русской прозе и никто не сумел так воспеть русскую природу. И это правда, но кроме того Паустовский интереснейший человек, проживший насыщенную и замечательную жизнь. Многие факты его биографии удивляют и заставляют задуматься – как он прошел все это, сохранив себя, и сумел написать свои пронзительно лиричные произведения.

Родился Константин Георгиевич в Москве в 1892 году, в обычной семье государственных служащих. Можно только отметить, что в нем смешалась кровь разных народов – украинская, польская, турецкая. Но это не имеет значения – сам писатель всегда считал себя русским, а родиной называл Украину.

Вся жизнь Паустовского наполнена путешествиями и начались они буквально через два года после рождения – в 1898 году семья переехала в Киев. Но спокойной жизни не получилось и тут. Начал он обучение в Киевской гимназии, но после развода родителей вынужден был переехать в Брянск к дяде, затем вернулся в Киев, а потом переехал в Черкассы к бабушке. Но закончил он все-таки гимназию в Киеве. Интересно, что его любимым предметом всегда была география. Это символично. Наверное, именно тогда возникла его страсть к путешествиям.

Первая мировая война застала Константина уже в Москве. Он не был призван в армию, как младший сын, но воевать ушли два старших брата. И оба погибли. Причем, удивительное совпадение, в один и тот же день. На разных фронтах, в тысячах километрах друг от друга, но в один и тот же день.

Однако семье надо было помогать и юноша бросил учебу в университете и устроился на работу - кондуктором в трамвае. Позже добровольно пошел санитаром на полевой санитарный поезд. Можно представить, сколько крови и страданий пришлось увидеть молодому человеку и только удивляться, как он сумел сохранить в душе тот тонкий лиризм, присущий ему.

Изображение
Костантин Паустовский в молодости.
После гибели своих братьев Паустовский уходит из армии. И начинаются его странствия. Он работает металлургом на заводах в Екатеринославле, Юзовке и Таганроге, рыбачит в артели на Азовском море. Он беден и одинок. Вообще жизнь больно била его – родители развелись, братья погибли, постоянная бедность. Но он не сдался. После февральской революции вернулся в Москву и стал работать репортером для разных газет. И чуть не погиб, а наша страна чуть не лишилась одного из лучших своих писателей. Во время московских боев в октябре 1917 года один из красногвардейских отрядов арестовал молодого репортера и приговорил его к расстрелу на месте. Но повезло - буквально за несколько секунд до залпа один из расстрельщиков опознал его и подтвердил, что это мирный житель. Казнь отменили.

Во время гражданской войны Константин Георгиевич тоже странствует. Уезжает в Одессу, оттуда дальше на юг. Он проехал Грузию, Армению, Азербайджан, добрался даже до Ирана. Конечно, не без приключений. Ему довелось послужить и в армии гетмана Скоропадского и в красной армии, но он нигде не задерживался долго, страсть к путешествиям толкала его все дальше и дальше. Уже тогда проявилась одна из главных его черт – он всегда делал только то, что считал нужным и не поддавался «веяниям времени». Всегда был вне любых трендов.

В литературу он уходит полностью только в 30-е годы. Пишет повести и рассказы, работает журналистом. Причем не абы где, а главной советской газете - в "Правде". И что удивительно, за всю свою журналистскую деятельность он не написал ни слова ни о Сталине, ни о партии, ни о социализме и его торжестве. Паустовский пишет только о том, что ему важно и интересно - о людях и природе. Он как всегда вне трендов.

Расцвет его славы пришелся на 50-е и 60-е годы. Писатель Паустовский становится всемирно известен, его книги переводятся на множество языков и в 1965 году Польская академия выдвигает его на Нобелевскую премию. Вопрос практически был решен, все уже знали кто станет лауреатом. Но в том же году СССР выдвинул кандидатом Шолохова и для того чтобы гарантировать решение в его пользу Швеции пригрозили экономическими санкциями. Один из случаев, когда политика победила искусство. Да, именно искусство. Паустовского никогда не интересовали веяния и тенденции современной ему литературы и политики. Он писал о своем. Именно это принесло ему множество почитателей во всем мире. Даже знаменитая Марлен Дитрих при встрече упала на колени и целовала его руки. Его полную самостоятельность доказывает и факт, что подписи Паустовского нет ни под одним коллективным письмом советских писателей осуждающих что-либо. Он боролся только за то, что сам считал важным, и не в коллективе, а только самостоятельно и в этих случаях он не боялся ничего. Защищал, например, Солженицына и Любимова, но все его статьи и письма были только за его подписью.

А еще Паустовского любили женщины, он только женат был трижды.

Константин Георгиевич Паустовский скончался в 1968 году. Умер писатель сумевший показать всю неброскую красоту русской природы и человек, который всю жизнь шел только своим путем и никогда не изменял себе.

Дзен
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

Валерия Вербинина
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Горький о романе "Жизнь Клима Самгина"

Валерия Вербинина » 21 дек 2019, 10:15

Горький о романе "Жизнь Клима Самгина"

В русской литературе "Жизнь Клима Самгина" – роман-привидение (если вспомнить слова Ларошфуко): о нем много говорят, но на самом деле мало кто его читал. По книге был снят прекрасный сериал, но он вышел в неудачное время и вряд ли был тогда оценен по достоинству.

Так как никто не может охарактеризовать книгу лучше, чем автор, предоставлю слово самому Горькому. О романе он рассуждает в своих письмах часто и с подкупающей откровенностью.

"Начал писать роман о выдуманных людях. Очень хочется работать. Роману придаю значение итога всему, что мною сделано" (Р. Роллану, 21 марта 1925).

"…слишком поглощен работой над романом, который пытаюсь писать и в котором хочу представить тридцать лет из жизни русской интеллигенции. Это будет, мне кажется, нечто очень азиатское по разнообразию оттенков, пропитанное европейскими идеями, отраженными в психологии и сознании абсолютно русском, в котором столько же реальных, сколько и выдуманных традиций. Эта кропотливая и трудная работа меня глубоко волнует" (С. Цвейгу, 14 мая 1925).

Каковы были у Горького адресаты? Ромен Роллан, Стефан Цвейг — с такими только и рассуждать о литературе.

Изображение
Кадр из сериала "Жизнь Клима Самгина"

"Я на год - и больше - увяз в романе, самой большой - по объему - книге, которую я когда-либо писал. Да и по теме большой. Сижу, как прикованный" (Е.П. Пешковой, 2 июня 1925).

Судя по всему, уже в начале работы начинаются сложности. Писателю Вересаеву Горький сообщает:

"Романа из современной жизни я не пишу, а затеял роман от 80-х годов до 918-го. Кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман. Очень хочется мне научиться писать хорошо, но - не удается. Огорчаюсь" (В.В. Вересаеву, 3 июня 1925).

Любопытно, как в следующих письмах он противопоставляет роман хронике:

"Романа я не написал, а - пишу. Долго буду писать, год и больше, это будет вещь громоздкая и, кажется, не роман, а хроника, 80-е - 918 г. Не уверен, что справлюсь. Тема - интересная: люди, которые выдумали себя" (К.А. Федину, 3 июня 1925).

"Кроме того - поглощен работой над романом. Писать русский роман - очень трудно, ибо приходится изображать людей, много думающих и говорящих, но неясно чувствующих и мало делающих. Собственно говоря, я, вероятно, напишу не роман, а хронику духовной жизни России с 80-х годов до 918-го. Конечно, будут женщины и любовь, будут драмы, самоубийства, но - гораздо больше будет “разговора”. Такова правда русской жизни, как мне кажется" (Р. Роллану, 10 сентября 1925).

Изображение
Портрет Горького работы Серова.

Работа над романом явно выматывала писателя — ни об одном из своих предыдущих произведений он не писал, к примеру, такого:

"Дорогой Далмат Александрович - сердечно благодарю Вас за отзыв о “Деле Артамоновых”, но - книга эта - не то, чего я хотел. И если я не сумею написать новый мой роман значительно лучше, то, должно быть, застрелюсь. Это - не поза, не игра. Писать 35 лет и все еще не уметь писать, как хочешь, - это безнадежно. Не из честолюбия говорю, а из великой моей любви к искусству, к литературе" (Д.А. Лутохину, 17 февраля 1926).

В том же году Горький пишет редактору журнала "Красная новь" Воронскому:

"Роман сводит меня с ума, работаю по 10 часов в день, а достиг еще только Всероссийского Тор(гово)-Пром(ышленного) съезда и Всерос(сийской) выставки в Н.-Новгороде. 96-й год! А конец романа - в 19-ом году! И я должен изобразить все классы, “течения”, “направления”, всю адову суматоху конца века и бури начала ХХ-го! Если все это мне не удастся - проткну себе пером глаза. Возможно, что первые главы романа дам “К(расной) Н(ови)” осенью, но - не уверен" (А.К. Воронскому, 23 марта 1926).

В следующем письме крайне любопытен выбор "соседей". Стоит упомянуть, что Чехова и Толстого Горький знал лично, а Достоевского побаивался и как будто не любил, но все время к нему возвращался.

"…мне кажется: скончаюсь я за столом, не дописав романа. И очень грустно будет мне на том свете. Подойдет Антон Чехов в ангельской хламиде, скажет мягким баском:

- Я же Вам говорил: не пишите романов! Какие же у нас романы, если мы любить не умеем!

Лев Николаевич жестоко проберет меня... Федор Михайлович потребует, чтоб меня прогнали к чертям, на землю, в Арзамас, где фабрикуется “арзамасская тоска”.

Ох, трудно будет мне на том свете! А - не миновать" (Б.Д. Григорьеву, 10 апреля 1926).

"…пишу нечто “прощальное”, некий роман-хронику сорока лет русской жизни. Большая - измеряя фунтами - книга будет - и сидеть мне над нею года полтора. Все наши “ходынки” хочу изобразить, все гекатомбы, принесенные нами в жертву истории за годы с конца 80-х и до 18-го. Тороплюсь, ибо - здоровье трещит, а жить трудно, денег и мне не платят" (А.П. Чапыгину, 1 мая 1926).

"Первый том романа уже готов - в первой редакции, - но мне еще придется много работать над ним. Начинаю второй том - десятилетие 97-907 года. А там - третий 908-19-й гг. Работа мелкая, трудная, не хочется пропустить ничего. Сижу за столом по десяти часов в день" (А.К. Воронскому, 24 июня 1926).


"Роман мой я еще не кончил и не знаю, когда кончу, но уже почти уверен, что это будет книга тяжелая и неудачная. Женщин писать я не умею, и они будут у меня, наверное, похожи на портрет римского папы, написанный католиком-китайцем (такой портрет был на Миссионерской выставке в Ватикане в anno santo) - папа-то косоглазенький и желтый вышел. Да. И вообще - парнишка я - бойкий, а таланта у меня - мало. Факт" (М.М. Пришвину, около 10 апреля 1927).

По последнему признанию можно сделать вывод, что Горькому (несмотря на переписку с Ролланом, Цвейгом и 90% советских писателей) не хватало друга-собеседника, такого, каким одно время был для него Леонид Андреев. Адресата для признания Горький выбрал, прямо скажем, неудачно: Пришвин и без того считал его "самозванцем" в русской литературе. Впрочем, другие наши писатели, что бы они ни твердили Горькому в лицо, в массе относились к нему не лучше.

"Жизнь Клима Самгина" слишком интересовала издателей и редакторов в СССР, и в итоге Горький согласился печатать роман, который он еще не окончил (и который так и не окончит).

"Слышал, что меня сердито ругают за роман, за то, что он печатается в 27-и изданиях и что понять ничего нельзя. А я - нарочно сделал это: пускай не понимают, м. б., вообразят, что это замечательный роман" (В.М. Ходасевич, 2 августа 1927).

Надо добавить, что вообще роман был принят публикой без особого восторга:

"Вот “Руль” перепечатал из какой-то московской газеты - “Руль” редко указывает квартиры, из которых он ворует, - стишки, перифразу Некрасова:

Я книгу взял, восстав от сна,

И - погрузился в сон,

Роман “Жизнь Клима Самгина”

На 800 персон!

Что Достоевский? Что Бальзак?

Что книги прежних дней?

Бывали лучше - точно так,

Но - не было скучней!

Стишки не очень остроумны, а “на 800 персон” - не плохо! И - увы! надо согласиться: книга-то скучновата. Хотя - может быть, это ей и приличествует как панихиде о русской интеллигенции" (Ф.В. Гладкову, 2 октября 1927).

В следующем пассаже Горький позволил себе язвительный выпад в адрес критиков (и, кстати, нельзя сказать, что он был так уж неправ):

"Что я хворал - верно. Простудился и - воспаление правого легкого. Было очень скверно, задыхался. Уже - черти приходили, трое. Обыкновенные. Спрашивают: “Ну, что - готов?” - “Нет, - говорю, - у меня роман не кончен” - “Ну, - говорят, - ладно, нам не к спеху, а от романа - тошно не будет, мы - не читаем” - “Неграмотные?” - “Нет, грамотные, рецензии пишем, а читать - времени не хватает, да и к чему оно - читать, ежели сами пишем?” Постояли и мирно ушли, один - банку с лекарством захватил нечаянно, другой - туфлю унес. А я после этого выздоравливать начал и выздоровел, и - вот - Зощенко подражаю" (Л.М. Леонову, 31 декабря 1927).

Рассуждая о романе в целом, Горький реже говорит о его герое. Писателю Сергееву-Ценскому он написал:

"Вы, конечно, верно поняли: Самгин - не герой, а - “невольник жизни”. Перед шестым годом у него будут моменты активного вмешательства в действительность, но - моменты. Московское восстание освободит его ненадолго, а потом он снова окажется в плену" (С.Н. Сергееву-Ценскому, 7 сентября 1927).

И признается:

"В “Самгине” я хотел бы рассказать - по возможности - обо всем, что пережито в нашей стране за 40 лет" (Д.И. Ширину-Юреневскому, 20 сентября 1927).

А время меж тем идет, и роман все еще не кончен. Для писателя, который должен быть полностью поглощен одним замыслом, Горький ведет себя странно — отвлекается на другие вещи, берется за редактуру никому не нужного журнала "Наши достижения", которая отнимает у него массу сил. Кроме того, из Италии в письме секретарю он пишет следующую странную фразу:

"Надобно кончить Самгина. Мне начинает казаться, что меня отсюда “уедут”, а в Союзе я не кончу Самгина, это мне твердо известно" (П.П. Крючкову, 28 февраля 1930).

По ощущениям Горького, он не смог выразить в романе всего, чего хотел. Он колебался между разными вариантами финала, говорил, что доведет роман до 1918-го, потом до 1919-го и в конце концов признался одному из своих корреспондентов:

“Самгин” - вещь, которую необходимо переделать с начала до конца" (В.Я. Зазубрину, 21 августа 1931).

Но переделать роман Горький не успел. Как он и предсказывал, он ушел из жизни, не дописав романа.

Соглядатай
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Истории про писателей

Соглядатай » 23 дек 2019, 16:02

«Он взрывался по любому поводу». Рассказ друга Ильи Кормильцева о неизвестной жизни известного поэта

Сегодня поэту, переводчику и издателю Илье Кормильцеву исполнилось бы 60 лет. Он писал стихи для группы «Наутилус Помпилиус», руководил скандальным издательством «Ультра.Культура». Сейчас строчки из его песен пишут на протестных плакатах и поют на концертах Елены Ваенги. 66.RU публикует фрагмент повести «Илюша» писателя Леонида Порохни — о том Кормильцеве, которого мы не знали.
Писатель Леонид Порохня работал рука об руку с Ильей Кормильцевым — он был звукорежиссером группы «Наутилус Помпилиус». В 2017-м Порохня опубликовал мемуарную повесть в книге «Мы вошли в эту воду однажды». Под обложку также попал биографический очерк главного архивариуса свердловского рок-клуба Дмитрия Карасюка о «Наутилусе Помпилиусе».

Многие фотографии, которые вошли в издание, читатели увидели впервые.

Дмитрий Карасюк, писатель:
— Повесть «Илюша» — лучшее, что мне до сих пор довелось читать о Кормильцеве. За строками Леонида Порохни встает живой Илья — сложная, противоречивая, мятущаяся, но удивительно живая фигура. Даже истории о, возможно, не самых достойных поступках поэта окрашены светом многолетней и искренней дружбы между ним и автором мемуаров. Повесть «Илюша» лишена главного недостатка подобных сочинений: ее автор не пытается превратить своего героя в золоченый монумент, представить его гением без страха, упрека и простых человеческих недостатков.

Вот отрывок из повести Леонида Порохни «Илюша»:

«Илья был скандалистом. Это позднее он стал «поэт, переводчик и издатель», но было время, когда Кормильцев был известен не стихами (их никто не знал); не причастностью к клану «рокеров» (о том, что они — рокеры, знали только сами рокеры); не переводами (он еще не переводил), а страшной скандальностью. Он взрывался самопроизвольно и по любом поводу. Разругаться он мог с кем угодно по делу, не по делу и безо всякого дела.

Есть фотография Димы Константинова (если не ошибаюсь), на которой Илья «схвачен» именно в такой момент — после моментального взрывного скандала. Там ему двадцать пять, он сидит на институтском хилом столике в коридоре Горного института, в руке — лист бумаги и компакт-кассета. Смотрит вполоборота «в никуда». И страшная «бурчливая» обида на лице.

Изображение
Фото: Д. Константинов, предоставлено 66.RU
Илья Кормильцев во время записи сольного альбома Егора Белкина

Смотрел он в стенку, а за этой стенкой сидел с десяток перепуганных музыкантов и технарей. Они ждали, что будет… В тот момент писали «Около радио» Егора Белкина; Илья ходил, ходил — нервничал. Потом сказал: «А мне не нравится!» — одним нажатием выдернул из «Соньки» обе кассеты — писалось с одной на другую с наложением — и, уходя, выкрикнул: «Все! Я их в окно выбрасываю!»… Перед этим писались уже дней десять в условиях, скажем так, сложных, альбом шел к концу, а получался он так, как получался. И вот Илья анонсировал, что все результаты этих трудов сейчас вылетят в окошко.

Музыканты поверили. Кто-то даже ходил к двери в коридор, проверял, есть ли еще кассеты в руках у Кормильцева… Оказалось, что есть. Он сидел там долго — минут тридцать. А все участники записи сидели и ждали — что будет. Потом дверь распахнулась, Илья молча грохнул кассетами по столу и ушел домой. А музыканты стали пытаться продолжить запись. Не помню, что там вышло в тот день…

«Что это было?» Интересный вопрос. А что было все остальное? … Я в то время работал в конторе под названием ТСО (Отдел технических средств обучения) в Уральском университете. Это был длинный подвал, с двух сторон огороженный железной решеткой. Начальником служил Григорий Залманович Вайсман; по крови — рафинированный еврей, по воспитанию — визовская шпана; такой причудливый «микс». Человек замечательный и тоже изрядно реактивный. Когда впервые появился Кормильцев, они разлаялись моментально, и Гриша запретил Илье заходить за решетку, чтобы попасть ко мне в звукарскую.

Илья делал следующее: прижимался лицом к решетке и злобно орал: «Порохня! Порохня!» … Очень противно орал. Приходил часто. Гриша Вайсман терпел — орать-то он Кормильцеву не запретил, так что все было «по понятиям». Но Кормильцев приходил очень часто. По пацанским привычкам Гриша «сдавать назад» не мог. Но в какой-то момент отозвал меня в сторону и сказал: «Ты сообщи этому… Пусть заходит. Только пусть не орет больше!» … И Кормильцев стал входить внутрь свободно. Но с Вайсманом они уже никогда не здоровались.

Старые знакомые, впервые повидав Илью, тихонечко спрашивали: «Как ты с ним общаешься? Это ж невозможно!» … Моя первая жена года полтора после его появления ультимативно требовала: «Чтоб этого у нас дома не было!» … И она была не одинока. Вторая теща Ильи ненавидела его с пронзительной искренностью. Скандалила при всех. Илья участвовал. А потом едва заметно ухмылялся…

Но касалось это не только общения, касалось такое отношение практически всего, что бы он ни делал. Любое дело, за которое он брался, начинало «биться и колотиться». Даже если оно двигалось с максимальной скоростью, Илье было мало. И в каждом деле он пытался сделать все сам. Невзирая, так сказать, ни на что. И ни на кого не взирая. С криками, со скандалом… Но на тысячу процентов — не иначе!

Почему? Ответ может быть неожидан.

Изображение
Фото: Ю. Гаврилов, предоставлено 66.RU
******

Илья был поэт. Родился таким. И был им всю жизнь. Поэтом.

Поэт — это отдельная разновидность человека.

Вопрос: почему громкие окололитературные скандалы по большей части происходили с поэтами? Жили ж рядом какие-то-нибудь прозаики или, скажем прямо, публицисты, и ничего, с ними все происходило как-то относительно мирно. А поэты постоянно вляпывались — то на эшафот, то в ссылку… Чего далеко ходить — Пушкин, например…

Жизнь — скандал на скандале. И я уж не говорю о его «терках» с разного рода правителями — мне больше нравится донос на Александра Сергеевича, поступивший от «бандерши» из публичного дома, куда поэт приходил, но «девушек не брал», а сидел с ними в общей комнате и «наставлял их в нравственности» — мол, надо бросить это блудилище, встать на «честную дорогу жизни», ну и т. д. От такой поэтической проповеди некоторые девушки пытались от хозяйки сбежать, о чем та в доносах с возмущением и сообщала… Вопрос: это что такое Александр Сергеевич делал? …

Чем вообще поэт отличается от всех прочих? Тем, что он в краткие несколько строчек умудряется «загнать» столько всего, что эти строчки остаются надолго. Иногда навсегда. Как этого достичь? Очень просто. Для этого нужно максимально быстрое воображение, помноженное на сконцентрированное в минимальном отрезке времени бурное проживание объектов данного воображения.

Быстро, кратко и бурно. Вот и все.

У Эйзенштейна в его бесконечных «записочках» есть такая формула: «Шустрое воображение — это в искусстве хорошо. А в жизни — не очень». (Цитирую по памяти.)

В стихах у Пушкина было все очень хорошо, а в жизни… Об остальных не говорю…

С Ильей была та же история. Разговор без «бурного проживания» (сиречь без скандала) был ему пресен. «Сшибки» не хватало, столкновения, и он его провоцировал. Бури не хватало. И он устраивал ее вручную. И только когда разговор доходил почти до драки, его это устраивало. Природа такая. Он сам писал с ехидцей:

«Какой ты есть таким и умрешь

Видать ты нужен такой

Небу которое смотрит на нас

С радостью и тоской» …

Тут объяснение многим странностям Кормильцева. В любом столкновении с любым человеком ему нужна была буря. Когда брался за любое дело, ему нужно было с максимальным накалом сделать все и по возможности самому. Или заставить кого-нибудь его делать, но под пристальным Илюшиным наблюдением. Так, чтобы делалось оно на максимальном накале (можно с криками). И, что забавно, результат в большинстве случаев был неплох. Но всегда скандален.

Скандалил он с упоением, однако и тут все было непросто. Аналитика он из себя вытравить не мог, и во время любого скандала в его единственном лице присутствовало два персонажа — сколь бы бурен ни был скандал, «поверх очков» всегда выглядывал холодный наблюдатель, который методично отслеживал движение скандала — «куда идет, как идет, далеко ли зашло и не пора ли остановить». Он кричал, был красен лицом, брызгал слюной, но внутри у него всегда сидел предельно спокойный наблюдатель. Он очень хорошо знал все составные части скандала и умел заставить их работать так, как ему в данный момент хотелось. Он, кстати, научил меня «гасить» женские истерики — работало безотказно.

При том, что в тех случаях, когда ему это было нужно, он прекрасно умел держать себя в руках даже в таких ситуациях, когда казалось: «сейчас сорвется и точно ­кого-­нибудь убьет». Ни-ши-ша. Слушал, думал, что-то выторговывал…

Но «старик Эйзен» был прав. Всякий плюс имеет свой минус. Бурная натура часто сказывалась странно. Илья не умел дружить. Совсем, принципиально не умел. Вместо того чтобы подружиться, он влюблялся в человека. Влюблялся пылко и безоглядно — очень по-мальчишески. А потом носился с каждой влюбленностью, но считал ее ­дружбой.

Однако же Илья от аналитических своих способностей избавиться не мог ни при каких обстоятельствах. Он был влюблен, но подспудно рассматривал объект собственной влюбленности, «разбирал его на части», анализировал, как эти части устроены и каким образом сопрягаются. Аналитик он был отменный, и многие вещи, поначалу интригующе непонятные, скоро раскрывались ему. Человек становился понятен. А значит, неинтересен. Затем — неприятен. И тогда Илья рвал с ним отношения — иногда «в лицо», чаще — втихаря. Начинал избегать, убегать, обо многих таких своих «объектах бывшей влюбленности» он впоследствии просто слышать не желал, обрывал любое упоминание. История была обоюдоострая — разочарование — штука болезненная. Очень. И кто тут страдал сильней — вопрос. Скорей всего, упоминания эти были для него слишком болезненны. Да, при встрече с бывшим другом мог сдерживаться, вежливичал. А человек понимал, что их отношения изменились, но не мог понять, отчего. Многие ­обижались…

Однажды, уже незадолго до смерти, он грустно признался, что из людей, с которыми он тесно общается, нет никого, с кем он дружил бы больше трех лет. Что я мог сказать? Обычно его «дружбы» хватало на полтора года…

А уж если «раздруживался», то — да!!! Бывали у него такие «минутки пылкости»… Сказать мог что угодно! И в глаза, и за глаза. По себе знаю — со мной он «раздруживался» не раз, и не десять раз. И мне «втихаря» сообщали люди доброжелательные, что он про меня говорил… Да и ладно, ребята! Это ж Илюша! … Особенно когда скандалит, на конкретные словечки обращать внимания не стоило.

О чем это я? О поэте и поэзии, разумеется. Когда Илья писал стихи, в нем так же сидело два Ильи — один поэт, другой — аналитик. Один вытворял все, что в данный момент взбрело в голову, другой за ним наблюдал, анализировал, контролировал… Он был сложносоставной поэт. Это в стихах видно».
https://66.ru/news/freetime/206345/

Пред.След.

Вернуться в Жизнь запретных личностей

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0

Яндекс.Метрика