Новые публикации
Семеро имели (пораженцы)
Мужчинам слегонца проще в беспорядочных связях. Они дают, а иногда и даруют через секс не только умственное, а иногда и ментальное. Шак
От Вики у Юки
  конец лета
Ловушка беременности
под грибочки
Форма и содержание и Царь Грибов
Размышления при обилии
Новые комментарии
Инна написал(а): скоры на расправу :sm7
Орфей написал(а): Тоже иногда так считаю :sm6
Новое фото
Новое фото Ганеша педикюрит

Текущее время: 18 ноя 2019, 12:40

Пушкин, и наши все

вольная публикация
Дмитрий Евгеньевич
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич » 07 ноя 2016, 12:53

Что надо знать о Пушкине?

Дмитрий Евгеньевич
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич » 21 янв 2017, 12:05

Пушкин очень хорошо чувствовал, что от него ожидают, и легко вписывался в эти ожидания - и ожидания конкретных людей, и ожидания эпохи. В этом смысле он был совершенно адекватным человеком и даже человеком расчётливым, «деловым».

Главная проблема заключалась в том, что он не принимал в расчёт, насколько требуемое поведение сообразно его природным склонностям и задаткам. Решая любые художественные задачи, он также пытался произвольным волевым усилием решить задачи трансформации своего характера и образа жизни, что было невозможно.

К этому добавлялось стремление нагружать себя некими выдуманными правилами, идущими в разрез с природным складом души или усугублявшими его недостатки.

Вяземский вспоминал:

«При всем добросердечии своем Пушкин был довольно злопамятен, и не столько по врожденному свойству и увлечению, сколько по расчету; он, так сказать, вменял себе в обязанность, поставил себе за правило помнить зло и не отпускать должникам своим. Кто был в долгу у него, или кого почитал он, что в долгу, тот, рано или поздно, расплачивался с ним, волею или неволею. Для подмоги памяти своей он держался в этом отношении бухгалтерского порядка: он вел письменный счет своим должникам настоящим или предполагаемым; он выжидал только случая, когда удобнее взыскать недоимку. Он не спешил взысканием, но отметка должен не стиралась с имени. Это буквально было так. На лоскутках бумаги были записаны у него некоторые имена, ожидавшие очереди своей; иногда были уже заранее заготовлены про них отметки, как и когда взыскать долг, значившийся за тем или другим… Но если Пушкин и был злопамятен, то разве мимоходом и беглым почерком пера напишет он эпиграмму, внесет кого-нибудь в свой "Евгений Онегин" или в послание, и дело кончено... В действиях, в поступках его не было и тени злопамятства, он никому не желал повредить».

Трудно представить более неудачный тип поведения. Резкий быстрый ответ смягчался бы уже тем, что жертва понимала бы, за что её «обслужили». Головное шизоидное наказание, растянутое на месяцы и годы, оставляло впечатление безумия и злобной несправедливости. Зачастую своё наказание жертвы получали, успев перейти в другую фазу и став для поэта выгодными знакомыми и даже приятелями.

Для самого Пушкина его эпиграммы были шалостью, он до конца не понимал, как глубоко и тяжело они могут ранить людей. Их запоминали, передавали друг другу и через неделю весь город хохотал над несчастным. Пушкинское бон мо оборачивалось тавром, выжигаемом на лбу бедняги. Смерть жертвы не меняла ничего, мщение продолжалось и после смерти.

Даже корректные и изящные эпиграммы Пушкина были очень обидны, ибо били не в бровь, а в глаз, и безукоризненной формой оставляли впечатление истины в последней инстанции. Бедный Карамзин заплакал, когда получил от своего 18-летнего любимца вот такую квалификацию «Истории государства российского»:

«В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута».

Это изящный, простой и беспристрастный щелчок кнута по глазам 50-летнего добряка.

Но часто эпиграммы Пушкина были, к тому же, неимоверно грубы (что делало их ещё смешнее).

«В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что задница есть».

Это эпиграмма на вице-президента академии наук князя Дондукова-Корсакова. «Дундук» в русском языке означает «восточный дурак». Своим назначением Дондуков-Корсаков был обязан протекции министра просвещения Уварова, известного своими гомосексуальными наклонностями.

Сила пушкинского слова такова, что до сих пор считается непреложной истиной, что бедный князь был глупым как пробка мужеложцем и хамом. На самом деле у Дондукова было десять человек детей, это был неглупый, вежливый и трудолюбивый человек. Узнав об эпиграмме, он не обиделся, а наоборот сделал много хорошего для пушкинского журнала.

Попав однажды в Академию Наук и смотря на Дондукова, Пушкин толкал своего приятеля в бок: «Ведь сидит довольный и весёлый, а ведь сидит-то на моей эпиграмме! ничего, не больно, не вертится!» Вертелся тут Пушкин.

И Дондуков, и Уваров, и Пушкин были людьми одного круга. Пушкин учился в лицее с братом Дондукова, а Уваров был членом «Арзамаса». Зачем он грубо оскорбил этих людей, непонятно. Ему ПОКАЗАЛОСЬ, что Дондуков СПЕЦИАЛЬНО чинит цензурные препоны его стихам, а Уваров СПЕЦИАЛЬНО критикует его «Историю пугачёвского бунта» (вещь провальную). Эту мальчишескую выходку Пушкин сделал, имея 35 лет от роду и будучи отцом семейства.

Подобные выходки (постоянные) делали Пушкина невыносимым, хотя он был мастером светской беседы и переписки, умел льстить и ловко обходить неудобные вопросы. Пушкин практически никогда не критиковал произведений своих друзей и безбожно изворачивался и врал, если каким-то образом его к этому вынуждали. Все знают фразу Пушкина о том, что «поэзия должна быть глуповата», но она адресована Вяземскому в таком контексте:

«Твои стихи … слишком умны. — А поэзия, прости господи, должна быть глуповата… Напиши же мне что-нибудь, моя радость. Я без твоих писем глупею: это нездорово, хоть я и поэт».

Стихи Вяземского откровенно бездарны. Но у того только что умер маленький сын. Пушкин хочет приободрить друга и пишет о его стихах, зная насколько для него важно мнение из уст признанного поэта. Но врать Пушкину неудобно, он лукавит, смешивает упрёк и комплимент, конфузится и дополняет всё уже явным и недвусмысленным комплиментом Вяземскому, одновременно немного кокетничая.

Это типичное поведение Пушкина-критика в частных беседах, продиктованное естественным складом характера – общительного, добродушного и несколько легкомысленного.

Зачем к этому было добавлять безумную бухгалтерию мщения? И какова была цель этой безумной бухгалтерии? Чтобы Пушкина все боялись? Вероятно, так должен себя вести тиран, рвущийся к власти, или церковный чиновник, продвигающийся по иезуитской иерархии. Но зачем это поэту?

Александр Сергеевич безукоризненно правильно выстроил отношения с царём и Бенкендорфом, но сам себе положил вести общение с ними в совершенно невыносимом тоне. Тон переписки с Бенкендорфом (и с царём, секретарём которого в данном случае он был) такой:

«Милостивый государь Александр Христофорович. Позвольте мне принести Вашему превосходительству чувствительную мою благодарность за письмо, которое удостоился я получить. Снисходительное одобрение государя императора есть лестнейшая для меня награда, и почитаю за счастие обязанность мою следовать высочайшему его соизволению. С чувством глубочайшего почитания и сердечной преданности, честь имею быть милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга…»

Добрый робот Бенкендорф только покрякивал от такой «вежливости». Преувеличенная официальность и преувеличенная любезность это ведь тоже оскорбление.

Пушкин не понимал, что делает. Содержательно его переписка с Бенкендорфом состояла из постоянной лжи, многочисленных просьб, как правило, материального свойства, и, увы, доносов на своих недоброжелателей.

В сочетании с демонстративным канцеляритом это составляло отвратительный коктейль. Неудивительно, что Бенкендорф считал Пушкина плохим человеком. Если прочитать сохранившуюся переписку с Бенкендорфом, Пушкин плохой человек и есть – создаётся именно такое впечатление.

Вместо того, чтобы кривляться на государственном воляпюке, Пушкину стоило бы вести себя как подобает литератору – то есть выступать в виде человека умного, увлеченного своим делом, но несколько наивного, просящего совета и дающего советы (пускай нелепые и нарушающие субординацию, но от чистого сердца). То есть с Бенкендорфом надо было стремиться установить ЛИЧНЫЕ отношения. Как он изначально и относился к Пушкину – не как к чиновнику своего ведомства, а как к известному поэту и человеку, о котором знает и помнит Царь.

Всё это Пушкин, конечно, понимал, но действовал перпендикулярно. Потому что была у него ТОСКА СМЕРТНАЯ: «Папаша, мне скушно! Мне скушно, папаша!» Чёртик был в том, что ни Бенкендорфа, ни Николая (что уже гораздо хуже), ни наступившую эпоху (а это уже непоправимо) Пушкин НЕ ЛЮБИЛ.

Изображение

Фрагмент картины Чернышёва с Пушкиным. Это единственный прижизненный портрет поэта в группе, что важно для точной передачи внешнего облика. Но картина также точно передает ранг Пушкина в восприятии современников. Он оттеснён фигурой Крылова на второй план и стоит немного позади от Жуковского, в целом ничем не выделяясь из общей группы литераторов.

Он понимал, кто такой Николай и что было надо Николаю. Более того, он был согласен и с необходимостью подобного монарха для России, и с резонностью ожиданий Николая от Пушкина. Беда в том, что сам он был до мозга костей человеком александровской эпохи, с её бутафорскими «чему-нибудь» и «как-нибудь», но также широкими жестами, вольными хлебами и обознатушками.

При Александре Пушкин не служил ни одной минуты. Он числился по архиву министерства иностранных дел, то есть сидел на синекуре для аристократической молодёжи, не желающей идти в армию или служить чиновниками. Вся служба заключалась в том, что ему присуждали очередной чин за выслугу лет и платили 750 рублей в год – хорошая сумма для карманных расходов дворянского недоросля.

Эта синекура была сохранена и в ссылке. Когда Воронцов, рассерженный ухаживаниями Пушкина за своей женой, попробовал услать поэта с глаз долой с чиновничьим поручением, Александр заявил, что я тебе не нанимался, а жалование это не оплата его работы, а компенсация (недостаточная) тех потерь, которые он вынужден нести как литератор по милости властей (хотя печататься Пушкину никто не запрещал). Одновременно он требовал денег с отца, аргументируя следующим образом:

«Я без денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти. Всё и все меня обманывают, – на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных?»

Он понял смену времени в середине 20-х и стал говорить о литературном труде, службе и т.д., но всё это было достаточно сомнительно вообще для поэта, и совершенно противопоказано «александровцу» Пушкину лично. В эпоху Александра Пушкин-поэт процветал даже в псковской глуши, в эпоху Николая он кис и куксился даже на балах в царских дворцах.

Изображение

Изображение

Марсово поле – место славы русского народа, сразу после февральского переворота 1917 года было специально изгажено. Его изрыли канавами и наставили столбов, устроив захоронение неопознанных трупов из городского морга, изображённых «жертвами революции» (бескровной же?). «Чтобы русские никогда больше не проводили здесь безобразных парадов своей нелепой и отвратительной армии» (которая в этот же период была отменена приказом №1 - первым и последним).


Изображение

«Чтобы больше никогда» - это и есть название «комплекса», до сих пор украшающего собой центр Петербурга. Поскольку «деятели» русский язык знали плохо, на монументах, установленных на Марсовом поле, написана какая-то абракадабра. Шпионы писали «со словарем». Получилось ещё и кладбище русского языка.

В истории отечественной драматургии считается, что у пьесы Пушкина «Борис Годунов» несчастливая судьба. Все её постановки были неудачными. Хотя ставились самыми разными режиссёрами на протяжении полутора столетий и некоторые из этих режиссёров тужились, как чертёнок в «Сказке о попе и его работнике Балде». Ларчик, однако, открывается просто. Эта пьеса плохая. Там есть несколько хороших фрагментов, к тому же усиленных мастерством таких гениальных чтецов, как Яхонтов, но в целом пьеса ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Пушкин её писал, чтобы показать свою благонамеренность и добиться прекращения ссылки. Это ему удалось, отрывки были прочитаны Николаю I лично при аудиенции в Москве и, посоветовавшись с экспертами (экспертом был Булгарин), царь выразил своё высочайшее одобрение.

На фоне общего фурора, вызванного возвращением Пушкина из ссылки, частная неудача не была замечена. Но очень скоро общество к Пушкину охладело. 26-летний поэт (довольно солидный возраст в ту эпоху) уже не был кумиром молодёжи, а сближение с властями (к тому же на фоне опалы декабристов) разрушило имидж бесстрашного хулигана и вольнодумца.

В 1828 году поэт пишет поэму «Полтава». Литературное значение этого произведения спорно. Некоторые фрагменты гениальны, сюжет, выбранный автором (предательство Мазепы) верно угадан (полемика с одноименной поэмой Байрона и последовавшей в Европе «мазепоманией», а главное – с Рылеевым, вслед за Байроном изобразившим Мазепу в «Войнаровском» романтическим героем). Но композиция поэмы слаба. Её кульминацией является превосходно написанная сцена полтавского боя, однако это вставка. Реальной кульминации и развязки нет.

Это общий недостаток крупных произведений Пушкина – кульминация пропускается, развязка стёрта. «Кавказский пленник» заканчивается тем, что девушка-горянка кончает с собой, но главный герой видит только круги на воде. Это постоянный мотив Пушкина. О причинах подобных «кругов на воде» следует поговорить отдельно. В данном случае важно, что «Полтава» была встречена публикой холодно, причём более холодно, чем она того заслуживала. В конце концов, Пушкин был признанным мастером, а одна сцена полтавского боя искупала всё. О глубинных причинах подобного отношения литературной критики я тоже скажу позже.

Дмитрий Евгеньевич
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич » 30 янв 2017, 19:39

Пытаясь поправить свои финансовые дела в условиях снижающейся популярности, Пушкин решает заняться изданием периодики. Сначала (совместно с Дельвигом) «Литературной газеты», а затем журнала «Современник». Это было грубой ошибкой.

Пушкин был плохим редактором и издателем. В финансовых делах он не разбирался. Точнее, он очень хорошо продавал свои рукописи, буквально вымогая богатые гонорары, но не мог совершить правильную калькуляцию издания, рассчитать тираж и цену. Он не умел эксплуатировать чужой труд, поэтому большое число проходных статей писал сам. Журнальный бизнес это работа для стайера, Пушкин же был типичным спринтером с «болдинской осенью». Будучи человеком обязательным, он тянул и тянул лямку, но с каждым годом накапливалась усталость и депрессия.

Ещё менее Пушкин подходил для литературных скандалов. Он придавал слишком большое значение литературным дрязгам, не понимая их коммерческого смысла (пиар для поднятия тиража), и переходя на личности.

То, что было легко и просто для стоящего над литературной схваткой молодого аристократа, превращалась в изматывающую борьбу лысеющего литератора с газетными прощелыгами, которые над ним откровенно потешались.

Пушкин хорохорился и пужал:

«Враги мои, покамест я ни слова...
И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей».

Ошибочность этой эпиграммы раскрывается в соседстве с эпиграммой другой.

«Поверь: когда слепней и комаров
Вокруг тебя летает рой журнальный,
Не рассуждай, не трать учтивых слов,
Не возражай на писк и шум нахальный:
Ни логикой, ни вкусом, милый друг,
Никак нельзя смирить их род упрямый.
Сердиться грех — но замахнись и вдруг
Прихлопни их проворной эпиграммой».

В результате бедный поэт бегал по скотному двору отечественной журналистики в образе разгневанного индюка и лупил направо налево скрученной в трубку газетой. Если газета не помогала, бил палкой.

У Пушкина были нормальные отношения с Булгариным, который перед ним заискивал как перед знаменитым поэтом. Но Булгарин стал критиковать его журнальную деятельность, опасаясь конкуренции. Пушкин перешёл на личности и выдал свою самую знаменитую (но не самую умную) эпиграмму:

«Не то беда, что ты поляк:
Костюшко лях, Мицкевич лях!
Пожалуй, будь себе татарин,—
И тут не вижу я стыда;
Будь жид — и это не беда;
Беда, что ты Видок Фиглярин».

Булгарину этого и надобно было. В очередном номере своей «Северной пчелы» он поместил заметку:

«Лордство Байрона и аристократические его выходки при образе мыслей Бог знает каком, свели с ума множество поэтов и стихотворцев в разных странах, и все они заговорили о пятисотлетнем дворянстве. Какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из его предков был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что купил негра за бутылку рома. Думали ли тогда, что в родстве к этому негру признается стихотворец».

Пушкин разъярился и бросился писать «опровержение»:

«В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абрам Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как видно из собственноручного письма Екатерины II), отец Ганнибала покорившего Наварин (см. памятник, воздвигнутый в Царском Селе гр. Ф.Г. Орлову), генерал-аншеф и проч. – был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой, если был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он шкиперу, коего имя всякий русский произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории её, ни славы её. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев».

Потом, сообразив, что заметка в «Северной пчеле» анонимная, написал длиннющее стихотворение в стиле Беранже, где мёл всех подряд, а в конце каждой строфы приговаривал: «Я просто русский мещанин»; «Я, братцы, мелкий мещанин»; «Я, слава богу, мещанин». Стихотворение заканчивалось так:

«Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?.. он в Мещанской дворянин».

На Мещанской улице в Петербурге располагались публичные дома. Эти строчки во множестве изданий сочинений Пушкина сопровождаются одним и тем же примечанием (именно с таким порядком слов): «Булгарин был женат на девице из публичного дома, племяннице содержательницы этого дома».

Пушкину очень нравилось написанное им стихотворение. Он читал его в гостях у Вяземского, катаясь по паркету, как на коньках: «Я просто русский мещанин»; «я, братцы, мелкий мещанин».

Как это выглядело со стороны, чудак не понимал. Пушкин действительно был из родовитого старого дворянства и принадлежал к нему по всем феодальным правилам того времени – и со стороны отца, и со стороны матери (которая, между прочим, тоже была на половину Пушкина – из-за троюродного родства с мужем). Но он вбил себе в голову, что относится к какому-то старорусскому «600-летнему» дворянству, будто бы оттёртому от денег и власти некими выскочками, которые понаехали в Петербург в 18 веке. Эти выскочки – парвеню и интернациональный сброд, о чём он с примерами рассуждает в своем стихотворении… тут же доказывая, что карнавальный Абрам Ганнибал это совсем другая статья. Неудивительно, что прочитавший стихотворение Николай I посмеялся удачным частностям, но оценив общий ход мысли, попросил Бенкендорфа передать поэту высочайшее мнение:

«В стихах много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера и особенно ЕГО УМА будет лучше, если он не станет распространять их».

Тролля Булгарина всё это только забавляло, да и для бизнеса было полезно. А у Пушкина - отнимало душевные силы и время.


XIII (Отступление о Булгарине)

Последнее время в РФ идёт явное обеление светлого образа Фаддея Булгарина. В связи с этим немного остановлюсь на его подлинной биографии.

По своему происхождению это польский татарин (его полная фамилия – Булгар-Скандербек). Отец Булгарина во время восстания Костюшко убил из-за угла русского генерала. После того, как Польша перестала существовать, маленький Фаддей с матерью переехал в Петербург, где поступил в военное училище. После его окончания получил чин русского офицера и принимал участие в войнах против Франции и Швеции. После учреждения Наполеоном вассального «Великого герцогства Варшавского» оставил русскую службу и перешёл офицером в польскую армию.


Изображение
Молодой Булгарин.

Его многолетный соратник по литературным предприятиям Николай Греч (тем не менее, рассорившийся с ним в конце жизни из-за имущественных споров) так объясняет этот поступок:

«Он был русским подданным и дворянином, воспитан в казенном заведении на счет правительства, носил гвардейский мундир и перешел под знамена неприятельские. С другой стороны, он был поляк, и в этом заключается все его оправдание. У поляков своя логика, своя математика, составленная из слияния правил иезуитских с понятиями жидовскими. Наносить всевозможный вред своему врагу, нападать на него всеми средствами, пользоваться всеми возможными случайностями, чтоб надоесть ему, оскорблять его правдой и неправдой и утешаться мыслью, что цель оправдывает средства. Ложь, обман, лесть, коварство, измена — все эти гнусные средства считаются у них добродетелями, когда только ведут к предположенной цели. Станем ли обвинять легавую собаку, что она, по внушению своей натуры, гоняется за дичью, а кошку, что она ловит мышей? Булгарин оправдывается тем, что он передался французам в то время (1810), когда… Франция была с Россией в дружбе и в союзе; но что мешало ему, при начале войны 1812 года, если не перейти обратно в русскую службу, то удалиться куда-нибудь и остаться нейтральным? Это советовал ему не только закон чести, но и голос благоразумия. От этой измены покрыл он себя бесславием и не мог добиться уважения ни у какой партии».

Читая эту характеристику, следует учитывать, что Греч был немцем, а немцы поляков ненавидят люто и страшно. С другой стороны не помешало же это обстоятельство многолетнему сотрудничеству с Булгариным, так что вероятно, в словах Николая Ивановича есть своя правда.

В составе наполеоновской армии Фаддей Булгарин воевал в Испании, в России и в Германии, где был пленен пруссаками и направлен в Россию. После окончания войны всех пленных поляков амнистировали, и Булгарин приехал в Варшаву. Здесь он явился ко двору цесаревича Константина, который хорошо знал его по службе в русской армии. Греч так описывает эту встречу:

«Константин Павлович принял его ласково и, указав на прежних товарищей его, Жандра, Альбрехта и пр., в звездах и лентах, сказал:
— И ты был бы теперь генералом, если б остался у меня. Булгарин отвечал:
— Ваше высочество! Я служил моему отечеству.
— Хорошо, хорошо! — возразил великий князь. — Теперь послужи мне!
Он предложил воротившемуся патриоту любое комендантское место в Царстве Польском, но Булгарин отказался, объявив, что должен ехать к матери и привести в порядок расстроенное свое имение. Он действительно любил и уважал свою мать, и когда, бывало, хотел подкрепить какую-нибудь колоссальную ложь, то клялся при ее жизни сединами матери, а по смерти ее тенью. Он свиделся с нею, но имения не нашел, потому, вероятно, что его и не бывало».

Но зачем же Булгарину было ехать в несуществующее имение и отказываться от очень лестного предложения вице-короля Польши и наследника престола Российской Империи?

Логичнее предположить, что Булгарин был принят на службу Константином, и именно в том качестве, в котором он потом трудился у Николая. Булгарин едет в Вильно, где участвует в работе местных масонских лож, подготавливающих передачу Литвы Царству Польскому, а затем в Петербург, где становится видным членом польской общины.

Во главе всех польских масонских лож тогда стоял Константин (разумеется, с полного ведома своего старшего брата). Булгарин принял участие в событиях 14 декабря 1825 года на его стороне. Он пошёл на Сенатскую площадь и намеревался печатать в типографии воззвания к населению, агитирующие за законного монарха. Перед арестом Рылеев передал ему свой архив, который он бережно сохранил. То, что Булгарина всё же не арестовали, объясняется джентльменским соглашением между Николаем и Константином: «поляков не брать» (при этом тех поляков, которые по тем или иным причинам всё же попадали под следствие, всеми силами обеляли и стремились как можно быстрее выпустить – так поступили с племянником Булгарина Демьяном Искрицким).

В этих условиях Булгарин начал своё сотрудничество с III отделением, то есть с тайной полицией Николая. Как к нему там отнеслись? Так и отнеслись – как к агенту аналогичной службы Константина, который стал также сотрудничать с николаевскими жандармами.

Если бы Булгарин был агентом Бенкендорфа, он бы первым делом передал ему архив Рылеева. Бенкендорф понимал, что Булгарин поляк, что в этом качестве он не любит русских, и всегда будет действовать в интересах польской общины. Поэтому он старался оказывать полякам протекцию, постоянно испрашиваемую Булгариным, и достаточно скептически относился к его доносам на русских. Но с другой стороны, это-то и было хорошо – отсутствие прочных связей с русской средой исключало сговор и дезинформацию. Записки Булгарина являлись одним из основных негласных источников информации о столичных литераторах в 20-е годы 19 века.

Что произошло с Булгариным после польского восстания 1831 года и устранения Константина? То и произошло. Бенкендорф разорвал отношения с чужим агентом.

Изображение

40-е годы. Булгарин заматерел. Купцы со всем уважением зазывают к себе знаменитого литератора.

Лично Булгарин был человеком недалеким и плохо образованным, но обладающим всеми навыками профессионального литератора, а также владеющим всеми приёмами коммерческой журналистики. Этот гандикап европейца он использовал до 40-х годов 19 века, то есть до эпохи, когда в русских столицах сложился самостоятельный рынок литературной периодики. В условиях реальной конкуренции Булгарин-литератор выглядел бледно и быстро сошёл на нет. В эпоху Пушкина это был законодатель литературных нравов и самый успешный писатель для публики (а не для писателей и будущего – как Пушкин).

В этом таится причина единодушной неприязни к Булгарину со стороны российских литераторов, тогда либо помещиков-дилетантов, либо затюканных семинаристов. Очень смешно читать литературные наброски Пушкина, где он наивно открывает для себя и для России азы троллинга и литературной полемики: надо или не надо отвечать критикам, что и как отвечать критикам, «у нас в России до сих пор почитают печатное слово истиной в последней инстанции», «у нас в России литературная полемика есть род школьного озорства», у нас России то, у нас в России сё. Для Булгарина «у нас в Польше» было на 20-40 лет раньше.

Дмитрий Евгеньевич
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич » 01 мар 2017, 13:13

XIV

В 30 лет Пушкин женился и Николай не нашёл ничего лучше, как принять Александра Сергеевича на службу в должности придворного историографа: «Я хочу, чтобы у Пушкина была своя кастрюлька супа». Это худшее, что мог придумать хозяйственный немец. Оставшиеся годы поэт прожил с кастрюлей на голове, как юродивый Миколка. Сидел в архивах, разбирал документы 18 века, в результате издал никчёмную «Историю пугачёвского бунта», отпечатанную огромным тиражом за государственный счёт и никем не купленную. Хотя история разбойника, написанная знаменитым сочинителем, вроде бы была обречена на успех, книга получилась на удивление занудливой и абсолютно нечитабельной. Карамзин из Пушкина был никакой, книга была отчётом перед царём, что хлеб съеден не зря. (Через 70 лет точно также Чехов отчитывался скучнейшим «Сахалином» перед «прогрессивной общественностью» в том, что он не реакционер.)

Своя логика в поведении Николая была и это была логика добрых намерений. Пушкин интересуется историей, написал сочинения о Годунове и Мазепе, остепенился. Почему бы Александру Сергеевичу не сделать большой аванс, в надежде что он продолжит славный путь Карамзина?

Этот аванс Пушкин проел, не сделав ничего, и ничего сделать НЕ МОГ. Когда Жуковский после злополучной дуэли просил Николая сделать для семьи Пушкина и его памяти то же, что было им сделано для Карамзина, Николай страшно удивился:

- Разве можно сравнивать великого Карамзина с шалопаем Пушкиным!

И Жуковский не нашёлся что ответить, хотя подлинное значение Пушкина для русской культуры ему было ясно: Карамзин - трудолюбивый талант, Пушкин – национальный гений.

И наконец, последней глупостью было приближение Пушкина ко двору. Это разжигало его тщеславие в среде, где он не мог его удовлетворить, а кроме того его это просто разоряло. Образ жизни придворного, предполагающий постоянные большие и зачастую бессмысленные траты, был непосилен для пушкинского бюджета и оскорбителен для труда литератора.

Взбесившее Пушкина звание камер-юнкера не было настолько унизительным, как это обычно представляется. Его взбесила тут же увиденная панорама близких и отдалённых последствий придворной службы.

Мундир камер-юнкера не отличался от мундира камергера, а чина после реформы Сперанского оба звания не давали. Камер-юнкерами становились вовсе не безусые юнцы. Например, сверстнику и хорошему знакомому Пушкина Алексею Алексеевичу Бобринскому камер-юнкерство было пожаловано в 27 лет, а он был отцом семейства и родственником Николая I. Между 27 годами Бобринского и 33 годами Пушкина не такая большая разница. Николай физически не мог сразу пожаловать камергерский ключ Пушкину, потому что у того из-за опалы Александра I был недостаточный гражданский чин.

Разумеется, волею царя можно было решить всё, но Николай I учитывал реальный вес Пушкина в тогдашнем обществе. На камергерство он не тянул. Поэт был в ссоре с множеством уважаемых людей: известных литераторов, учёных, представителей высшей знати. Его поведение оставляло желать лучшего. Женившись, он продолжил участвовать в попойках, играть в карты и грязно волочиться за дамами. Камергерство было синонимом солидного человека. Ничего солидного в 33-летнем (да и 37-летнем) Пушкине не было. Всё могла перевесить слава, славы русское образованное общество ВЕЛИКОМУ Пушкину не дало. «Пожидилось». Выдающийся управленец Николай поступил, как поступают управленцы. То есть «как просили». На этом факте стоит остановиться подробнее, и я это сделаю позже.

И наконец, женитьба. Карл Брюллов вспоминал, как незадолго до роковой дуэли Пушкин зазвал его в гости. Был уже поздний вечер, дети спали. Пушкин выносил их по одному к гостю: это Машенька, это Сашенька, это Гришенька, это Наташенька. У Пушкина была тоска в глазах. Брюллов спросил:

- Слушай, а на кой чёрт это тебе нужно?

Пушкин ответил:

- Понимаешь, я и сам не знаю. Как-то так получилось. Я хотел за границу уехать, меня не пустили. Ну, я и женился.

Жена Пушкина Наталья Гончарова была красавицей из обнищавшей семьи (Пушкин тайком передал её матери деньги для приданого). Она воспитывалась в строгих правилах и чёрном теле, была стеснительной скромницей и заботливой матерью. Пушкина она слушалась и была хорошей женой (насколько это вообще было возможно при его образе жизни).

Недостаток был один, но обрекший Пушкина на смерть. Натали была дурой.

Она пыталась писать стихи на французском и заставляла их Пушкина читать. При этом стихов Пушкина она не знала. Натали настояла на совместном визите к графу Хвостову. В её глазах это был такой же поэт, как и Пушкин, но из-за графства рангом выше. Полезное знакомство! Как это ни страшно, Пушкин сжал зубы и нанёс визит идиоту, над которым насмехался ещё подростком. Напомню, что Хвостов прославился виршами, где зубатые голуби разгрызали веревки, а ослы лазили на деревья. У человека были проблемы с головой.

Когда Пушкин умирал, то за полчаса до смерти попросил к себе жену, взял её за руку и, превозмогая боль, сказал несколько слов утешения. Это было прощание. Натали выскочила из комнаты, хохоча:

- Я вижу, что ему стало лучше! Кризис прошёл, он скоро выздоровеет!

Пушкин пытался оградить жену от жизненных невзгод и относился к ней как к большому ребенку, каковым она, несомненно, и была.

Но он переоценил свои силы. Женатый человек в ту эпоху обычно поправлял своё материальное положение. Пушкин получил нищую жену с «приданым» из двух сестёр, которые поселились в его доме, и жизнь которых надо было устраивать.

Изображение

Существует масса прекрасных портретов Гончаровой, но они приходятся на 40-50-е годы. От 30-х годов осталась только одна плохо написанная акварель, но на ней ей всего 18 лет, после этого Натали родила четверых детей и выглядела, конечно, иначе. Помещаю портрет 1841 года, как более похожий. Гончаровой 28 лет. Негритёнок, нарисованный справа, свидетельствует о колоссальном интеллекте как немца-художника, так и самой вдовы.

По характеру Пушкину вообще не нужна была вторая половина – по деньгам и заботам он мог как-то справиться только со своей холостой жизнью. Или ему была нужна жена-друг - как у Вяземского или Карамзина. Такая жена могла бы предостеречь от необдуманных поступков, сгладить неприятности, взять на себя часть тягот семейной жизни. Да просто послушать стихи и их понять – для пишущего человека это счастье.

Помощи от Натали не было никакой и никогда.

Изображение

Картина Николая Ульянова это редкий случай, когда идеологическая иллюстрация достигает степени жизненной правды и настоящего искусства. Так всё и было.

Обремененный постылой литературной подёнщиной, дурацкой службой в историческом архиве и королевским диснейлендом для слабоумных (они там, например, кривлялись в «живых картинах») Пушкин остался наедине со своими мыслями.

Внешне это всё производило впечатление деградации. Но когда Жуковский стал разбирать архив, оставшийся после его смерти, то увидел, что мышление Пушкина нисколько не изменилось, и творческий дар не угас:

«Жизнь Пушкина была мучительная, - тем более мучительная, что причины страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные. Наши врали-журналисты, ректоры общего мнения в литературе, успели утвердить в толпе своих прихожан мысль, что Пушкин упал; а Пушкин только что созрел, как художник, и все шел в гору, как человек, и поэзия мужала с ним вместе. Но мелочи ежедневной, обыкновенной жизни: они его убили».

К этому можно добавить, что это были необыкновенные мелочи. Пушкин получился в реторте Лицея, который в свою очередь был частным случаем фантастического мира, созданного гением Александра I. Как только этот мир стал при Николае заниматься «делом», Пушкин стал задыхаться от недостатка кислорода (выражение Александра Блока). Для него были ошибочны все виды тесных, нефиктивных контактов с «хтоникой» николаевского реального мира, будь то журнальная полемика, служба учёным чиновником, придворная жизнь или даже жизнь семейная.

Изображение

К 30-ти годам Пушкин уже был немолодым человеком. Я упоминал в одной из предыдущих глав, как его воспринимал младший родственник Дельвига. В 37 лет Пушкин превратился в беззубого старика. 16-летний сын Вяземского Павел в ужасе слушал «дедушку»:

«Пушкин удивлялся: «Вы не знаете стихов Баркова и собираетесь вступить в университет? Это курьезно. Барков - это одно из знаменитейших лиц в русской литературе... Первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет полное собрание стихотворений Баркова...» Вообще в это время Пушкин как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом: все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин. Не довольствуясь поэтическою мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу... Он постоянно давал мне наставление об обращении с женщинами. В то же время Пушкин сильно отговаривал меня от поступления в университет и утверждал, что я в университете ничему научиться не могу. Однажды, соглашаясь с его враждебным взглядом на высшее у нас преподавание наук, я сказал Пушкину, что поступаю в университет исключительно для изучения людей. Пушкин расхохотался и сказал: «В университете людей не изучишь, да едва ли их можно изучить в течение всей жизни. Все, что вы можете приобрести в университете, - это то, что вы свыкнетесь жить с людьми, и это много. Если вы так смотрите на вещи, то поступайте в университет; но едва ли вы в том не раскаетесь!» С другой стороны, Пушкин постоянно и настойчиво указывал мне на недостаточное мое знакомство с текстами священного писания и убедительно настаивал на чтении книг Ветхого и Нового завета. Для нашего поколения, воспитывавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими».

Это завершающая сцена феллиниевского «Казановы», когда старый пиит 18 века выступает перед буршами века 19-го.


Думаю, Пушкин всё понимал с самого начала. Первым его произведением в Лицее была повесть «Фатам», сюжет которой повторяет фильм «Загадочная история Бенджамина Баттона». Ребёнок рождается с мудростью старика и умирает стариком-младенцем.

Изображение

Почему? Потому что он НЕ ДОЛЖЕН был родиться. Его чудесным рождением была нарушена естественная канва жизни.

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 14:24

Re: Пушкин, и наши все

Игорь Галеев » 01 мар 2017, 15:43

Дмитрий Евгеньевич писал(а):Недостаток был один, но обрекший Пушкина на смерть. Натали была дурой.

Она пыталась писать стихи на французском и заставляла их Пушкина читать. При этом стихов Пушкина она не знала.


Какая прелесть! :ti_pa:
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

Дмитрий Евгеньевич Галковский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич Галковский » 08 мар 2017, 16:31

XV

По поводу дуэли Пушкина и Дантеса существует Литература. Не берусь даже её классифицировать, обращу лишь внимание на несколько обстоятельств.

1. Пушкин с младых ногтей участвовал во всевозможных дуэльных историях (30(!) вызовов), этим фактом постоянно бравировал, но, тем не менее, все каким-то волшебным образом оканчивались ничем. Совсем ничем – у Пушкина к 1837 году не было ни царапины, у его противников тоже. Между тем дуэльная ссора вещь очень инерционная, остановить её трудно. Нужна ВЗАИМНАЯ добрая воля, к тому же затруднённая негативным отношением тогдашнего «общества» к несостоявшимся дуэлям.

Чтобы показать, КАК тогда стрелялись, приведу один пример. В 1817 году возникла ссора между кавалергардом Василием Шереметевым и камер-юнкером Завадовским из-за балерины Истоминой. В ссоре участвовали также Якубович и Грибоедов, которые должны были стреляться вторым нумером. Первым выстрелил Шереметев и отстрелил Завадовскому часть воротника. Тот понял, что его хотели убить и в ответ выстрелил Шереметеву в живот. Шереметев несколько раз подпрыгнул на месте, а потом рухнул в снег и стал биться как рыба об лёд. К нему подошли и сказали: «Ну что, Вася, получил репку?» После смерти Шереметева Якубович вырезал пулю и показал Грибоедову: «Это для тебя!». Но убивать не стал, а зная, что Грибоедов музыкант, изуродовал ему руку.

Очевидно, бретерство Пушкина было напускной игрой, а противники его жалели. Убивать или хотя бы ранить знаменитого поэта никому не хотелось. Пока он не нарвался на иностранцев, которым было плевать.

Изображение

Типичная «пушкинская дуэль» выглядела так. Молодой пьяный негодяй кривлялся в театре – наступал сидящим на ноги, загораживал сцену, отклячивал задницу, мешал слушать пьесу репликами и шиканьем. Когда какой-нибудь почтенный зритель делал Пушкину замечание, молодой человек потирал руки. На следующий день он приходил к «обидчику» с двумя гвардейскими офицерами и вызывал его на дуэль. Одновременно будущие секунданты давали несчастному понять, что его вызывает тот самый Пушкин – знаменитый поэт и человек лично известный при дворе. После этого несчастный терпила лепетал оправдания, а Пушкин куражился дальше: «чтэ?» «громче, не слышу!», и наконец «удовлетворённый», уходил, не попрощавшись. Я буквально пересказал историю столкновения с майором Денисевичем. Другие истории были не лучше, а иногда и хуже.


Секундантом француза Дантеса был француз д'Аршиак, секундантом Пушкина – француз Данзас. Три француза и один русский встретились, поговорили. Русский умер. Перед смертью Пушкин послал сказать Дантесу, что он его прощает. Дантес рассмеялся: «Я его тоже прощаю».

После дуэли Дантес жил долго и хорошо. Прожил 83 года, стал депутатом парламента и очень богатым человеком. «Старик» Геккерн, которому на момент дуэли было 44 года, прожил 91 год, окруженный почётом и вниманием.

Изображение

Жорж Дантес.

После дуэли Дантес уехал во Францию вместе со своей женой Екатериной Геккерн-Гончаровой. Дура радовалась:

«Я чувствую себя превосходно, уже три недели, как я совершенно поправилась. Вот что значит хороший климат, не то что, не прогневайся, в вашей ужасной стране, где мерзнут с первого дня года и почти до последнего. Да здравствует Франция, наш прекрасный Эльзас, я признаю только его. В самом деле, я считаю, что, пожив здесь, невозможно больше жить в другом месте, особенно в России, где можно только прозябать и морально и физически».

Это было написано в 1840 году, после рождения третьего ребенка. Тем не менее, она умерла в 1843 от послеродовой горячки. Прожив, таким образом, 34 года. Несмотря на отвратительный российский климат, Натали прожила гораздо больше.

2. Поводом к дуэли между Пушкиным и Дантесом послужило анонимное послание следующего содержания:

«Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д.Л.Нарышкина, единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом ордена. Непременный секретарь: граф И.Борх»

Каким образом это послание могло было быть написано Дантесом или Геккерном, совершенно непонятно.

В дипломе говорится, что жена Пушкина любовница Николая I. Нарышкин был мужем многолетней любовницы Александра I, а Борх - мужем любовницы Николая I. При этом Борх, как и Пушкин, был камер-юнкером, и, вдобавок, гомосексуалистом. То есть своё камер-юнкерство педераст Пушкин получил в награду за «труды» фиктивной жены, по этой же причине его сделали придворным историографом.

Это пасквиль, прежде всего марающий честь царя, и совершенно невозможно представить, чтобы его написал голландский посол, представлявший интересы Нидерландов (тогда КРАЙНЕ дружественного России государства, на уровне полусателлита), находящийся в Петербурге уже 15 лет и пользующийся личным расположением монарха. Тем более это касается его воспитанника. Достаточно сказать, что Пушкин жаловался на Геккерна Бенкендорфу, а именно Бенкендорф освободил Нидерланды от наполеоновской оккупации.

3. Стремясь избежать дуэли, Дантес женился на сестре Гончаровой Екатерине. Она была старше мужа, бедна и некрасива. Это совершенно фантастическое развитие событий, никак не вытекающее из того, что было ранее.

Изображение

Но, как ни парадоксально, это именно то, чего добивался Пушкин с самого начала своего знакомства с Дантесом. Екатерина Гончарова была фрейлиной, то есть невестой на выданье, находящейся на попечении императрицы. Пушкин, выводил её в свет (вместе с другой сестрой), а также приглашал молодёжь к себе домой. Его жена кокетничала с молодыми людьми, чтобы облегчить знакомство со своими незамужними сестрами, и все это понимали. Дантес был потенциальным женихом, в этом качестве с ним и общались. Дантес хорошо понимал ситуацию и в шутку называл Пушкина «трехбунчужным пашой», то есть «главой гарема с тремя членами» :) Увлекшись женой Пушкина, Дантес отклонился от ожиданий Пушкина, а женившись на Екатерине Гончаровой выполнил то, что от него Пушкин ожидал. Невольно для себя, потому что Екатерина, повторяю, не была завидной партией.

4. Вследствие этого роковая дуэль была дуэлью родственников, что само по себе редкость, не говоря о том, что со стороны Пушкина это была дуэль 37-летнего отца четырёх детей, которому по статусу заниматься такими вещами было неприлично.

Пушкин, имея огромный опыт расстроившихся дуэлей, был уверен, что его второй вызов так же не примут, как и первый, тем более что второго вызова и не было. Он отослал Геккерну письмо с отказом от своего дома, написанное в самых резких выражениях именно потому, что это уже была ссора родственников. Согласие на дуэль после этого письма было для Пушкина неожиданностью, он до конца не верил, что дуэль состоится. Это был шантаж. Александр Сергеевич не сообразил трёх обстоятельств:

Первое обстоятельство (решающее) - и для Дантеса, и для Геккерна он был скучным иностранцем, пишущим на варварском языке вероятно не менее варварские вирши.

Второе обстоятельство – Франция была страной дуэлянтов и сами правила дуэли, по которой стрелялся Пушкин, были изобретены во Франции. Это соответствовало французскому характеру. Это не Германия с е ё «мензур-дуэлями». Нет человека – нет проблем. Кстати сын Дантеса от Екатерины Гончаровой стал заядлым дуэлянтом. Дантес был офицером и снайпером, человеком осторожным, но не до такой степени, чтобы нарушить кодекс дворянской чести.

И, наконец, третье обстоятельство. Дантес не был ни Дантесом, ни Геккерном. История о том, что гомосексуалист Геккерен усыновил смазливого Дантеса, не выдерживает критики.

Именно в случае гомосексуальных отношений немотивированное усыновление есть их афиширование, чего по условиям 19 века тщательно избегали. Да и не похоже, чтобы Дантес был голубым. У него было четверо детей и репутация дамского угодника.

Вообще истории знакомства Геккерна и Дантеса нет. То, что рассказывается – «случайно познакомились в Любеке на пути в Россию и приехали в Петербург на одном корабле» – во-первых, мало что объясняет, а во-вторых ложь, так как есть точные даты прибытия и Дантеса, и Геккерна в Петербург. Они совсем разные.

Сама история с усыновлением не имеет прецедентов. У Дантеса был жив отец (давший согласие на усыновление сына!), а Геккерн последовательно нарушил все условия законного усыновления в Голландии. Версия о том, что Дантес был настоящим сыном Геккерна, никак не подтверждается, к тому же Геккерн действительно был гомосексуалистом.

Абсолютно непонятно благоволение к Дантесу короля Пруссии, который дал ему рекомендательное письмо в Россию, а затем и благоволение самого Николая, который дал офицерский чин с нарушением правил, да ещё выплатил денежное пособие. Участие Дантеса в движении шуанов (французских партизан-легитимистов) было не более чем легендой, о чём принимавшие решения монархи конечно знали.

Все эти обстоятельства обнаруживают уровень протекции, совершенно не соответствующий классу Геккерна, - кроме всего прочего, человека с подмоченной репутацией.

Изображение

Вероятнее всего, Дантес был бастардом голландской королевской фамилии. Только это предположение всё ставит на свои места. Получает смысл и усыновление – таким образом, Дантес получал голландское подданство, дворянство и официальное попечительство. Объясняется иррациональное, но почему-то не вызывающее у современников вопросов, поведение Геккерна: он просто выполнял личную просьбу своего монарха.

В 1855 году Геккерн писал Дантесу:

«Были три императора (российский, французский, австрийский) и один молодой француз; один из могущественных монархов изгнал молодого француза из своего государства, в самый разгар зимы, в открытых санях, раненого! Два другие государя решили отомстить за француза, один назначил его сенатором в своем государстве, другой пожаловал ему ленту большого креста, которую он сам основал за личные заслуги! Вот история бывшего русского солдата, высланного за границу. Мы отомщены, Жорж!»

Откуда такой гонор-то? С разжалованным Дантесом случайно встретился брат царя Михаил и потом три дня вздыхал, что молодого человека жалко: «всё потерял, разжалован в солдаты». А чего жалеть иностранца, убийцу и педераста, с позором высланного из России? Значит, были на то причины, и было у Романовых чувство вины. Свои попросили за своего по-родственному, а человек «попал в историю». Неудобно.


Изображение
Вильгельм Оранский, с 1840 года король Нидерландов Вильгельм II. Вероятный отец Дантеса.

5. Говорится, что рассылка диплома была «шалость» аристократической молодёжи и такие дипломы получали многие. Кто и когда? Если никто больше не получал, то дипломы написал сам Пушкин. Стиль диплома совершенно пушкинский: его текст слишком краткий, а содержание - на несколько страниц. Здесь видны не ослиные уши, а коготь льва. К тому же в дипломе была «улика» тут же чудесно угаданная Пушкиным и рассказанная знакомым – диплом был написан на бумаге, использующейся голландским посольством. Всё это слишком празднично и складно, чтобы быть правдой.

При этом по написанию французских букв видно, что писал диплом русский («u» как «и» - прописью эти буквы более сходны, но всё-таки не настолько, чтобы этого не заметить иностранцу).

6. Возникает версия что Дантес (и Геккерн) прикрывали связь Натали Гончаровой с Николаем. А Пушкин, вроде бы нападая на Дантеса и защищая доброе имя жены и царя, делал дальнейшие отношения Натали и Николая I невозможными.

Сохранились воспоминания Модеста Корфа, лицейского однокашника Пушкина, крупного чиновника и почтенного человека. Он передал слова Николая I:

«Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. - Разве ты и мог ожидать от меня другого? - спросил я. - Не только мог, - ответил он, - но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою. Это было за три дня до последней его дуэли».

Корф относился к Пушкину со сдержанной неприязнью, но крайне маловероятно, что эта история им придумана. «Другой стиль».

Признание царю В ГЛАЗА хотя бы в подозрениях такого рода - неслыханная дерзость. Это не вежливость, и не могло быть вежливостью.

Женитьба Дантеса на фрейлине Екатерине Гончаровой могла произойти только по высочайшему мнению Николая. То, что Дантес не испугался первого вызова Пушкина, доказывает его последующая дуэль, да и реакция на отзыв вызова Пушкина после помолвки. Он тогда добился, чтобы Пушкин дал гарантии его порядочности, заявив без обиняков: «Решайте сами свадьба или дуэль». Скорее всего, и первая отмена дуэли и последующее согласие на дуэль со стороны Дантеса могло произойти только после консультаций Геккерна с Николаем I.


Изображение
Дуэль получается довольно длинной.

Иными словами, произошло то, что должно было произойти. Пушкин сделал всё возможное, чтобы подстроиться под требования и нравы новой эпохи. Внешне всё получалось и шло в требуемом направлении. Внутренне – нарастало глубокое неприятие жизни, которая Пушкину была совершенно чужда. Виртуозная мимикрия закончилась гишторией александровской эпохи – прямым конфликтом с царём на личной почве. То есть именно тем, чего Пушкин боялся больше всего и от чего всеми силами уходил 12 лет.

Свои взаимоотношения с властью Пушкин начал молодым лицеистом, когда написал оду голландскому принцу. Сестра Александра I (и Николая) Анна выходила замуж за сына короля Нидерландов принца Вильгельма Оранского. Оду должен был написать престарелый придворный пиит, но не справился с заданием и, по совету Карамзина, обратился к Пушкину. Тот написал стихи за два часа, их переложили на музыку и пели на свадебных торжествах.

Императрица-мать подарила Пушкину золотые часы, он их тут же раздавил каблуком (потому что я тебе не нанимался). Оранский это «Оранж» – апельсин. И Вильгельм Оранский это вероятный отец Дантеса.
Изображение
Вот такой Стенли Кубрик.

Сон
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Сон » 09 мар 2017, 10:33

ИГо, а как вы относитесь к этой статье Дмитрия Евгеньевича Галковского? Не кажется ли вам, что он принижает образ Пушкина?

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 14:24

Re: Пушкин, и наши все

Игорь Галеев » 11 мар 2017, 10:20

Полистайте, я в этой теме уже выражался... цензурно :smile:
и еще скажу, после окончания историйки.
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

Дмитрий Евгеньевич Галковский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич Галковский » 18 мар 2017, 14:41

Горе Пушкина, которое и свело его в могилу - непризнание и неуважение его гения. У него были друзья и почитатели, были покровители - всё было. Скупая русская реальность отрезала прозрачный ломтик успеха - смотри не подавись, дорогой. Сразу после благословения Державина и опьяняющего успеха «Руслана и Людмилы», реальность начала постепенно спохватываться - не много ли будет? И под этим вопросом и прошла вся последующая жизнь Пушкина. Какие проблемы? - Успех - был же, популярность - была же.

Было, но мало. От этого мало он и задохнулся. От завистливого скупердяйства русской культуры, которая его уморила своей глупостью.

Всё так просто, как вообще просты законы больших чисел. Ну, появился бы полусумасшедший меценат и подарил Пушкину 100 000. Расчётливый «посол испанский» для расположения могущественного северного государства стал бы искать дружбы у местной знаменитости и женил его на своей умной и красивой дочке, помешенной на «Евгении Онегине». Ну, десяток молодых карьеристов, бульварных литераторов решили упрочить своё положение в столице, «примазавшись» к пушкинскому успеху, объявив себя его учениками и организовав бешеную рекламу «произведений бессмертного пушкинского гения». Влюблённый наследник-цесаревич впервые прочёл «Я помню чудное мгновение», прослезился и написал автору восторженное письмо. Начальник департамента полиции, - тайный графоман, - бледнея и запинаясь, обратился к Мастеру с нижайшей просьбой личной аудиенции, дабы прочесть свои скромные опыты. Да мало ли что могло быть...

По закону больших чисел что-нибудь да случилось бы. Но не случилось. И в этом выразилась черта русского мира страшная.

Один триумф, - не русский шёпот в тёмном коридоре: «знаете ли вы что вы поэт, и поэт истинный», а триумф Вольтера, Байрона, Вагнера, - искупил бы всё. Пушкина надо было прокатить по улицам Рима в колеснице с лавровым венком. НАДО. В ответ монгольская рожица сощурилась: «Не слипница?»


Изображение
Чтение пьесы Вольтера «Китайский сирота» в салоне г-жи Жофрен.

Да, есть «прОклятые гении». Маргиналы с генетическими отклонениями, социальные мазохисты, певцы однополой любви, сифилитики на костылях. К сожалению, исключительные способности соседствуют с аномалиями уже потому, что находятся за пределами естественной нормы.

Но ситуация с Пушкиным была другая. Всё было на месте - сюжет, герой, место действия, правильные декорации. Но не было заслуженного триумфа и итога. Жизнь Пушкина закончилась как «Евгений Онегин» - ничем. То, что произошло в конце, даже трудно назвать несчастной дуэлью из шестой главы. Дуэль была у Лермонтова.

Как-то раз в книжной лавке Смирдина собрали литературный ужин. Пригласили всех известных литераторов, пришло человек 80. Сели за стол. Дальше стали чествовать. Первый тост – за государя императора, автора самого лучшего литературного произведения: «Устава цензуры». Ура! Тост подняли, кстати, с иронией доброй – устав Николая I ограничивал произвол цензоров и был прогрессивной мерой. Ладно, политика. Дальше пошёл свой брат литератор.

Вторым нумером назначили Крылова. А что же: уважаемый человек, можно сказать дедушка русской словесности. Так что почёт, виват. Дальше пили за Жуковского – пиит известный, и тоже человек заслуженный. Четвёртым нумером пошёл Пушкин. Дальше – совсем ничтожества: дмитриевы, батюшковы, гнедичи.

Пушкин был самолюбив и обидчив, но не думаю, чтобы его «четвёртый нумер» оскорбил. Он всё знал с самого начала, понимал, с кем имеет дело. И, в общем, всю жизнь терпел.

Ну а когда Пушкина не стало, стало можно. Пошли заплачки о «солнце русской поэзии» и дальше-больше. Потому что мертвому гению можно и поклониться. Тоже обидно, но пережить можно («он мёртв, а мы живы»).


Изображение
Первая страница номера «Современника», вышедшего после смерти Пушкина. «Теперь можно, поехали!».

Это Пушкина и убило. Все удары судьбы: семейные неурядицы, приближающаяся старость, долги, смерть близких людей были «правильными» и «естественными». Никакого злого рока в них не было. Это естественная мера человеческих страданий, а Пушкин был мужественным человеком. Но эти горести не уравновешивались счастливыми случаями. Которые «счастливцу праздному» были написаны на роду.

Точно так же почти вся прижизненная критика Пушкина верна. Да где-то хромает композиция, где-то спорные образы, где-то слишком много перечислений. Но между делом как-то не заметили, что общий уровень пушкинской поэзии делает мелочной всякую критику. При триумфе триумфатору положен сумасшедший «оппонент», который бежит у колеса колесницы и орёт околесицу. В известный момент в России решили, что околесица это главное.

Потом образованный слой России искал убийцу «нашего Саши» чуть ли не в Зимнем дворце. Так «вы и убили, Родион Романович». «По родственному». Да и родственного-то ничего не было, как оказалось потом (Писарев). Ненавидели всегда, и если ненависть не была видна с самого начала, то только потому, что маскировалась общим вектором развития вторичных культур, норовящих создать фиктивного культурного лидера. Светлая идея раздуть Пушкина в русского Шевченко ВНЕШНЕ придавала процессу благопристойный вид. Но если приглядеться это была попытка превратить Константинополь в Софию, приведшая, в конце концов, к Стамбулу.


Изображение
Ещё один «китайский сирота». Король Баварии стоя слушает Рихарда Вагнера.

Русские ан мас (то есть объединённые в ОБЩЕСТВО) испытывают к Пушкину подсознательную ненависть. Это происходит по одной простой (до обидности простой) причине. Пушкин - это царь. Ну, кого можно сравнить с его гением? При жизни – никого. Любое сравнение это издевательство для подвернувшегося под руку несчастного.

Выражения «пушкинская плеяда», поэты «золотого века» это шипение завистливой узкоглазой гадины. Не было никакой плеяды и золотого века.

Лучшие поэты эпохи – Баратынский, Жуковский, Батюшков хуже Пушкина на два порядка. Они не написали ни одного классического стихотворения. В худшем случае их иногда называют в русской критике второстепенными поэтами. Но это третьестепенные поэты и это лучший случай. Ум есть – рифмы нет, рифма есть – ума нет. Вот и все стихи. Дальше идут Языков, Козлов, Вяземский (молодой), Рылеев, Кюхельбекер и тутти кванти – это просто любители.


Изображение
Людвиг II сделал Вагнера миллионером, а свой самый знаменитый замок построил как подробную архитектурную иллюстрацию к «Парсифалю».

С уровнем Пушкина можно сравнить некоторые стихотворения Лермонтова, поэта очень неровного, но он стал известным после 1837. Ещё Грибоедов прыгнул выше головы и написал прекрасную пьесу. Это всё.

То есть Пушкин не просто гениальный русский поэт, а с ним никого рядом не было. Действительно солнце. А на кой ляд тогда нужен бездарный «союз писателей» с десятью тысячами восточных дармоедов, если один человек может «решить проблему и закрыть тему»?

Николай I, холодный прагматик, лишь точно фиксировал общее отношение к Пушкину. Как я уже говорил, это было отношение менеджера, который давал сколько, сколько Пушкин заслуживал по мнению подданных. При триумфе Александр Сергеевич был бы камергером и получил не 40 тысяч, а 200 000. При падении интереса публики и травле, он не получил бы вообще ничего. Никаких эмоций в этих отношениях не было из-за несоразмерности величин. Если Бенкендорф выговаривал, после записки Пушкина об образовании, о необходимости усердных посредственностей, то это говорилось 26-летнему талантливому поэту. Если бы Пушкину было 50 лет, и он был бы на дружеской ноге с Гёте, то тон был бы другой, и содержание было бы другим. Все упрёки Николаю I в том, что он НЕ ПРИКАЗАЛ любить и лелеять Пушкина, смешны. Украинский гетман, пожалуй бы, и приказал. Но у русского царя был иной масштаб. Идеологические фикции ему были не нужны.

Дмитрий Евгеньевич Галковский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич Галковский » 03 апр 2017, 10:02

Пушкин – «рыцарь бедный». И этим он удивительно симпатичен, удивительно мил для русского человека (человека, а не толпы). Творчество Пушкина есть оправдание и дополнение. Оно даёт защиту и достоинство русской личности.

В 17 лет я отчётливо понял, что некрасив, одинок и несчастен. Что я никому не нужен в этом мире, и это и есть справедливость. То, чего я достоин и что получаю по праву. Но я также понял, что никто не запрещает мне любить, пускай эта любовь и будет несчастной. Чувство любви может наполнить мою жизнь внутренним смыслом, и с этими светлыми воспоминаниями можно будет жить дальше – совершенно разумно и достойно.

Идея несчастной отверженной любви окончилась так: свидание было перед советским институтом (обшарпанное здание, пропахшее щами), вокруг которого конечно были вырыты какие-то канавы, через которые надо было “перебираться”. И тут у переправы выбежала маленькая кривоногая сука с гребнем сосков вдоль лысого пуза, и стала лаять. Лаяла она громко, захлёбываясь, от напряжения равномерно подпрыгивая на одном и том же месте. Лаяла она именно на меня, как для института чужого. Этот лай был кульминацией её жизни, звёздным часом. Было видно, что свои пять лет собака только готовилась к этому 20 сентября 1988 года и, перенапрягшись, дня через два-три умрёт за ненадобностью как использованный статист. Можно было отойти в сторону и попрощаться, но девушка продолжала идти вперёд, да вдобавок стала суку объяснять как “нашу институтскую собачку”, так что собаку и отогнать было неудобно. Прощание было никакое невозможно, я ушёл, и этого ПОСЛЕДНЕГО ВЗГЛЯДА не было, то есть его уже не могло быть в моей жизни никогда. Я почувствовал, что молодость безнадёжно прошла и не оставила мне ничего кроме этого визгливого лая.

А была прекрасная осень, и сам дом был прекрасен – усадьба князей Голицыных на Волхонке. Девушка была красивой и умной. И я подарил ей рукопись своего романа.

Но зато у меня был Пушкин и я даже через много лет всё равно мог упрямо ходить по зимней аллее и вспоминать свою никогда не бывшую любовь:

«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты».

Тихо шёл снег, деревья стояли в инее. В парке никого не было. Я шептал:

«Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может».

Я вспоминал прошедшую юность, видел осенние деревья на Волхонке, усадьбу Голицыных, себя, сидящего на скамейке и плачущего. Но позора не было. Была светлая грусть, светлое сожаление о неудавшейся жизни. И надежда покоя.

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег».

Здесь нет рефлексии, нет знаковости символизма, который предусматривает подлинный личный опыт и лишь придаёт ему порядок, подчиняет определённому благородному ритму воспоминаний. Нет, это сама жизнь, которую подарил мне и всем русским пушкинский гений, и без которой наверное и весь русский символизм не стоит ничего, ибо оборачивается стилизацией пустоты.

Пушкин придаёт русской личности широту и полноту свободной европейской индивидуальности. Это оправдание и искупление русского «я», совершенная и, следовательно, совершённая иллюзия его полной и счастливой автономности. Существует неправильная фокусировка, приводящая к удивительной пошлости “пушкиноведения”. Не низость жизни Пушкина, недостойная его гениального дара, а нравственный подвиг несчастного человеческого «я», которое упрямо, сквозь зубы воссоздало из себя, из собственных снов и грёз великую и счастливую жизнь, великую гармонию, миллионнократно искупающую весь русский блеф европеизма.

Если создана странная культура шекспироведения или гётеведения, то внутренний смысл этих огромных усилий сотен и тысяч интеллектуалов можно найти в структуре величественного шекспировского мифа, своим масштабом уже отчасти напоминающего неправду библейскую, или же в масштабе нравственной задачи Гёте, вполне сопоставимой с размахом Лютера. Но Пушкин, ничтожный Пушкин со своей короткой и пошлой жизнью, совершенно раздавливается этой хоть и безуспешной, но постоянной и кропотливой работой тысячи филологов и историков, научно исследующих какой-то «донжуанский список» (в шутку написал в альбом нелепый перечень) или зощенковскую «переписку А.С.Пушкина с Н.Гончаровой».

Но Пушкин вдруг встаёт в рост и говорит:

«Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю».

Ритм и звуковой ряд этого стихотворения опровергает его содержание, но подтверждает заключение, придавая ему смысл высокой жертвы и покаяния.

Это русский национальный характер, когда необыкновенные высоты духа проявляются там, где менее всего их можно было ожидать. И в этом неожиданном возвышении может быть и таится привлекательность русского характера, довольно жестокого и неприятного. Та «широта души», которая есть хотя и сниженный, но всё-таки вариант «величия», «героизма». В этой сниженности может быть и достигающий степени исключительности. Это, так сказать, «героический героизм». Героизм «несмотря на», наперекор своей судьбе. Как героический порыв против обыденной пошлости своей жизни. Камикадзе не как воинственный самурай, поколениями готовящийся к акту заклания, а мелкий служащий, который двадцать лет перекладывал бумаги, брал мелкие позорные взятки. А потом встал, положил свой карандашик в аккуратный пенальчик, вышел со службы, надел комбинезон и шлем, сел в истребитель, начинённый взрывчаткой, и со всего маха врезался в борт вражеского крейсера.

Изображение

Картина современного художника, иллюстрирующая последние дни поэта. Рядом с Пушкиным Жуковский, дальше Вяземский, служанка, жена и Данзас.

Дмитрий Евгеньевич Галковский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич Галковский » 19 апр 2017, 16:49

Последняя дуэль Пушкина мегаломания и буффонада. Последовавшее за ней мучительное умирание - верх ума и благородства. Умирающий Пушкин не сделал ни одной ошибки в ситуации, когда обычно никто не может сделать ничего.

Пуля попала в живот, разворотила внутренности и раздробила тазовую кость. Рана была, безусловно, смертельной, Пушкин это понял, пока его везли с места дуэли домой. Карету трясло, боль, когда кончился дуэльный азарт, становилась всё сильнее, началась рвота. Он сказал, что опасается, что его ранили как Щербачёва. Того ранили тоже в живот и он умер в страшных мучениях через два дня. Вскоре прибывший врач подтвердил опасения Пушкина.

За оставшиеся два дня Пушкин сделал всё, что мог сделать самый умный и самый мужественный человек в его обстоятельствах. При невыносимых муках.

Ещё в карете Пушкин дал наставления секунданту, как его внести в дом, чтобы не было истерики жены. Потом он, чтобы её не испугать, скрывал своё состояние, и сдерживал крики.

Пушкин позвал своих друзей и сразу сказал, что его жена ни в чём не виновата и вне подозрений. Это было не объяснение ситуации, а воля умирающего. Друзья Гончарову недолюбливали. Однажды в гостях кто-то решил прочитать свои стихи Пушкину, и из вежливости спросил разрешение у Гончаровой. Та сказала: «Читайте, я всё равно не слушаю». То, что злые языки оставили дурочку в покое, заслуга умирающего мужа, любящего свою жену и стремящегося оградить её и детей от пересудов и сплетен.

Пушкин причастился и попросил у царя прощения и также попросил не наказывать своего секунданта. Николай написал Пушкину записку, где сказал, что его прощает (дуэль сама по себе была преступлением, кроме того, Пушкин лично обещал царю не участвовать в дуэлях) и берет попечительство о жене и детях.

Пушкин уничтожил ряд документов и отдал распоряжения о наследстве («все жене и детям»).

Он сказал жене, что ни в чем её не винит и советует выйти замуж за хорошего человека через два года траура (что она и сделала – её второй муж был хорошим отцом приёмным детям, от него она родила ещё троих. Все семеро стали достойными людьми.)

Пушкин написал список тех, кому был должен без долговых расписок (к 1837 году он уже был в одном шаге от банкротства). Это было очень важно, так как не только подтверждало законные претензии, но и лишало оснований претензии незаконные, обычные в таких случаях.

Главное, Пушкин дождался от царя окончательного решения о судьбе семьи. Николай I решил все проблемы:

«1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочерям по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление на службу.
5. Сочинения издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 000 рублей».

Всё. И дети, и внуки Пушкина были обеспечены по гроб жизни. А его поэзия перешла под государственную эгиду – что закончило превращение России в великое государство Европы. И сделало русских вечными держателями части акций мировой культуры.
Изображение


Младшая дочь Пушкина Наталья. Вышла замуж за сына начальника III отделения, а потом за немецкого принца.

Всего одно неверное слово Пушкина перед смертью и всё могло пойти иначе. Попечением несчастных детей занялись бы полоумные и нищие родственники, его семья стала бы объектом нападок негодяев-студентов, а пушкинскую поэзию стали бы изучать в школах на двадцать лет позже. Тургенев родился в 1818, Достоевский в 1821, Толстой в 1828. Всех их с младых ногтей ПИЧКАЛИ Пушкиным. А могло случиться так, что следующее издание Пушкина после 1837 года вышло бы в 1857 – как переиздание устаревшего и подзабытого автора. Что бы тогда было с русской культурой?

Существует не лишенное оснований исследование Щёголева, который доказывает подложность воспоминаний Жуковского о последних днях Пушкина.

Жуковский писал:

«Я сказал ему: может быть, я увижу государя: что мне сказать ему от тебя? - Скажи ему, отвечал он, что мне жаль умереть; был бы весь его… Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. Вот как я утешен! - сказал он. - Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России. Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно».

Щёголев сравнил разные редакции этого текста и увидел, что слова о «счастие» и «вздымании рук» добавлены позднее и в несколько приёмов. В первоначальной редакции были только слова «мне жаль умереть, был бы весь его».

Это цитата предсмертных слов Вольтера, который просил передать Фридриху Великому, что ему жаль умирать, а то бы он жил для него (то есть ублажал собой коронованного кретина). Несомненно, так всё и было, и Жуковский от себя дополнил первоначальную фразу Пушкина, чтобы исключить всякую двусмысленность. Но Щёголев неправильно считает, что Пушкин здесь издевался над Николаем. С простеленным животом и чувством вины перед детьми-сиротами не до шуток. Эти слова – прощальный привет Жуковскому, единомышленнику и товарищу по «Арзамасу». Заметка на полях для посвящённых. Жуковский сарказм сразу понял и оценил – что его лишь укрепило в намерении помочь другу и единомышленнику. «Помоги, брат» - брат Жуковский помог.

Изображение

Картина, сделанная у гроба Пушкина. Это лучшее изображение поэта после картины Гиппиуса. При жизни его лицо было всегда напряжено, сосредоточено, после смерти черты разгладились и стали мягкими. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» и «нет счастья на земле, но есть покой и воля». В конце жизни.

Николай вообще плохо понимал Пушкина. Он поставил условием своей помощи причастие, когда Пушкин это уже сделал. Николаю казалось, что Пушкин это «вольнодумец», который превратит своё умирание в подрывающий устои спектакль, тогда как он был человеком искренне верующим и даже религиозным. Что знали близкие Александру Сергеевичу люди.

Но даже они не предполагали силы духа и ума Пушкина, явленной им перед смертью. То есть в «момент истины». Вяземский писал через несколько дней после его кончины:

«Смерть обнаружила в характере Пушкина все, что было в нем доброго и прекрасного. Она надлежащим образом осветила всю его жизнь. Все, что было в ней беспорядочного, бурного, болезненного, особенно в первые годы его молодости, было данью человеческой слабости, обстоятельствам, людям, обществу. Пушкин был не понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти, я не считал его до такой степени способным ко всему… В жестоких предсмертных страданиях своих Пушкин был велик твердостью, самоотвержением, нежною заботливостью о жене своей. Чувствуя, что смерть близка, он хладнокровно высчитывал шаги ее, но без малейшего желания порисоваться, похорохориться и подействовать на окружающих».

Дмитрий Евгеньевич Галковский
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

Дмитрий Евгеньевич Галковский » 01 май 2017, 19:58

«Евгений Онегин», главное произведение Пушкина, - поэма ни о чём. Молодой дворянин едет в имение, в него влюбляется дочь соседа-помещика. Дворянин к ней равнодушен. Он от скуки убивает на дуэли приятеля и уезжает в город. Через несколько лет встречает отвергнутую девушку, это теперь молодая жена состоятельного человека. Герой пытается за ней ухаживать, но получает отказ. Всё.

Это НЕИНТЕРЕСНО. Даже не просто неинтересно, а издевательски неинтересно. Это сюжет «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» - изящных шуток, с точки зрения содержания составляющих с «Евгением Онегиным» своеобразный триптих. «Ванька дома – Маньки нет, Манька дома – Ваньки нет». Но «Онегин» это целая книга, а «Нулин» и «Домик» вместе не составят и одной главы поэмы.

Даже подобный пустой сюжет у Пушкина разваливается. Сцена дуэли немотивированна, это такая же вставка, как сцена боя в «Полтаве», и даже ещё хуже – убийство Ленского должно привести к развитию характера Онегина, (положительный герой превращается в отрицательный), но этого нет до слёз. Автор продолжает любоваться «своим Евгением».

Изображение

Байрон в образе романтического поэта. Реальный Байрон походил на него так же, как Пушкин на Евгения Онегина.

Очевидно, что «Евгений Онегин» написан в подражание «Дон Жуану» Байрона, и с точки зрения авторского «я», ироничного стиля повествования и многочисленных отступлений это, несомненно, так. Но попробуйте сравнить содержание двух поэм и вы через две минуты начнёте хохотать.

Действие «Дон Жуана» начинается в Испании середины 18 века. Главный герой, почти ребёнок, становится любовником подруги матери, и застигнутый её мужем в спальне, бежит на корабле в Италию. Корабль терпит крушение, пассажиры и команда гибнет, а юного Дон Жуана выбрасывает на пустынный берег. Его там находит прекрасная Гайдэ, дочь греческого пирата, и влюбляется. Но вскоре отец их обнаруживает, пленяет Дон Жуана и везет в Константинополь на невольничий рынок. Девушка умирает от тоски. В Константинополе герой поэмы переодевается в женское платье и попадает в гарем султана, где влюбляется в прекрасную грузинку Дуду. Разоблачённый, он вместе с товарищем по несчастью, английским офицером, бежит в Измаил, где Суворов ведёт военные действия против турок. Дон Жуан проявляет чудеса героизма, спасает от лап разъярённых казаков пятилетнюю турецкую девочку, получает русский орден и направляется Суворовым в Петербург с победной реляцией. Здесь он, было, становится фаворитом Екатерины, но вскоре уезжает в Лондон в качестве русского посланника.

И так далее и тому подобное.


По отсутствию событий «Евгений Онегин» похож на шуточную поэму Байрона «Беппо». Действие поэмы происходит в Венеции, у знатной горожанки бесследно исчезает муж, она находит себе постоянного любовника. Но проходит много лет, и муж появляется в образе турецкого купца. Оказывается его похитили пираты, он принял мусульманство, разбогател и бежал. Как ни в чём не бывало, жена начинает с ним кокетничать, спрашивать есть ли у него гарем, мешает ли ему восточный халат и т.д. «Купец» сбривает бороду и снова становится её мужем. И другом любовника. При этом все приключения остаются за кадром. Тру-ля-ля.

Но «Беппо», подобно «Домику в Коломне» совсем небольшая вещь и Байрон никогда не придавал ей серьёзного значения (что было бы и странно).


Изображение
Существует целое направление среди иллюстраторов Пушкина, имитирующее наброски поэта. Начало этой традиции положил художник Николай Васильевич Кузьмин, чьи иллюстрации к «Евгению Онегину» удостоились золотой медали на всемирной выставке в Париже в 1937 году.

Надоела реклама? Улучшите аккаунт всего за $1.66 месяц!

Некоторым утешением литературной критике «Евгения Онегина» могла бы послужить сатирическая направленность поэмы. Но нет и её. Тоже до слёз. «Дон Жуан» Байрона по мере написания стал вырождаться в сатирическое произведение – когда повествование достигло берегов туманной родины автора. То есть в момент, на котором я остановил пересказ содержания поэмы выше. После этого развитие сюжета замедляется, и автор принимается зудеть:

«Тут были два талантливых юриста,
Ирландец и шотландец по рожденью, -
Весьма учены и весьма речисты.
Сын Твида был Катон по обхожденью;
Сын Эрина - с душой идеалиста:
Как смелый конь, в порыве вдохновенья
Взвивался на дыбы и что-то "нес",
Когда вставал картофельный вопрос.

Шотландец рассуждал умно и чинно;
Ирландец был мечтателен и дик:
Возвышенно, причудливо, картинно
Звучал его восторженный язык.
Шотландец был похож на клавесины;
Ирландец, как порывистый родник,
Звенел, всегда тревожный и прекрасный,
Эоловою арфой сладкогласной».

Никакого «картофельного вопроса» и полемик между прибалтийскими немцами и хохлами в «Евгении Онегине» нет. Ещё в самом начале работы над поэмой Пушкин написал одному из своих корреспондентов:

«Никто более меня не уважает «Дон Жуана»… но в нем ничего нет общего с «Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня «сатира»? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатиры. Самое слово «сатирический» не должно бы находиться в предисловии».

(«Набережная» это центр Петербурга, то есть Зимний дворец и правительство. Слово «сатирический» присутствует в предисловии, анонимно написанным самим Пушкиным, но в кавычках иронии – см. ниже.)

Вот в этом контексте Белинский заявил (через 8 лет после смерти Пушкина), что «Евгений Онегин» это «энциклопедия русской жизни»:

«В своей поэме он умел коснуться так многого, намекнуть о столь многом, что принадлежит исключительно к миру русской природы, к миру русского общества! "Онегина" можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением».

«Энциклопедия намеков» - сильно сказано! Знаменитые «одиннадцать статей о сочинениях Александра Сергеевича Пушкина» это очень подробные и бесконечно дробящиеся умствования деревенского учителя. Непонятно «зачем и кому это нужно», потому что призвание деревенских учителей учить деревенских детей, а пособия для деревенских учителей пишут городские профессора, но Белинский не такой уж и дурак. В его статьях можно найти (при желании) некоторый здравый смысл, особенно когда он пишет о своём, деревенском. Но свой тезис «об энциклопедии» многословный и по-детски дотошный автор никак не подтверждает.

Однако «энциклопедия» очень понравилась русской «критической массе» и пошла в рост как опара.

Ещё удивительный фрагмент из статей Белинского:

«Велик подвиг Пушкина, что он первый в своем романе поэтически воспроизвел русское общество того времени и в лице Онегина и Ленского показал его главную, то есть мужскую сторону; но едва ли не выше подвиг нашего поэта в том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину».

Подобная монументальность напоминает зачин «Зеленой книги» трагически погибшего арабского просветителя: «Мужчина – человек. Женщина – это тоже человек».

На самом деле, в «Онегине» не только мало действия, но и описания этого действия условны и литературны. Мало того, что «энциклопедия» состоит из пяти страниц, мало того, что эти страницы заполнены не статьями, а «намёками», она ещё вдобавок и «нерусская».

Набоков в своих комментариях к «Евгению Онегину» пишет:

«Перед нами вовсе не «картина русской жизни», в лучшем случае, это картина, изображающая небольшую группу русских людей, живущих во втором десятилетии XIX века, имеющих черты сходства с более очевидными персонажами западноевропейских романов и помещённых в стилизованную Россию, которая тут же развалится, если убрать французские подпорки и если французские переписчики английских и немецких авторов перестанут подсказывать слова говорящим по-русски героям и героиням. Парадоксально, но с точки зрения переводчика, единственным существенным русским элементом романа является именно речь, язык Пушкина, набегающий волнами и прорывающийся сквозь стихотворную мелодию, подобной которой ещё не знала Россия».

И в другом месте этих же комментариев:

«Русские критики… за столетие с небольшим скопили скучнейшую в истории цивилизованного человечества груду комментариев… тысячи страниц были посвящены Онегину как чего-то там представителю (он и типичный «лишний человек», и метафизический «денди», и т.п.)… И вот образ, заимствованный из книг, но блестяще переосмысленный великим поэтом, для которого жизнь и книга были одно, и помещенный этим поэтом в блестяще воссозданную среду, и обыгранный этим поэтом в целом ряду композиционных ситуаций – лирических перевоплощений, гениальных дурачеств, литературных пародий и т.п., - выдается русскими педантами (Набоков, вероятно, хотел сказать «гелертерами») за социологическое и историческое явление, характерное для правления Александра I».

Проблема (ПРОБЛЕМА) Белинского в том, что он не писатель. Основа же национальной литературной критики это мнения писателей друг о друге, и, прежде всего, мнения друг о друге писателей выдающихся. К этому идёт ещё мемуарная литература (15%) и 15% работы текстологов и историков (которыми худо-бедно критики и могут являться). Как только критики замыкаются друг на друге, они замещают содержательный разговор продуцированием идеологических конструкций. Это не то чтобы ненужно, а просто «не туда».

В русской истории литературы вы увидите много высказываний Белинского, Писарева, Добролюбова и далее о писателях, но очень мало высказываний Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского и т.д. друг о друге. Очевидно это «не о том».

К этому можно добавить, что гораздо более интересным фактом являются не высказывания критиков о профессионалах, а высказывания профессионалов о критиках. По поводу Белинского Пушкин заметил сквозь зубы:

«Если бы с независимостью мнений и с остроумием своим соединял бы он более учёности, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности, - словом более зрелости, то мы бы имели в нем критика весьма замечательного».

Белинский, не будучи писателем, не понимал композиционных и стилистических задач, стоящих перед профессиональными литераторами. Например, того, что «сплин», «хандра» главного героя это очень выгодный литературный приём, позволяющий совершать произвольные перемещения персонажа по пространству произведения. Почему Чичиков колесил по губернии и встречался с помещиками? У него было дело – он скупал мёртвые души. Но самое простое «дело» – безделье и скука. Чичиков мог встречаться с Ноздревым, Собакевичем и Плюшкиным (и дать, таким образом, читателю ту же периодическую систему человеческих типов) «просто так». Изменилось бы не так много.

Под скуку Онегина был подведен базис «лишнего человека», не находящего себе достойного применения в царской России. А почему скучал «лондонский денди»? Ведь в Англии была конституционная монархия и парламент.

Может быть это просто «скучающий самец», что, собственно, и передаётся тогдашними эвфемизмами «светский лев» и «светский тигр». И русской поговоркой про кота и яйца.

Надо сказать, что Набоков довольно много рассуждает в своих комментариях о недостатках пушкинского «галлоцентризма», приводящего к тому, что на творчество Байрона наш поэт смотрел через мутные очки посредственных переводов.

Но недостаток Пушкина в данном случае был и достоинством. Англоцентризм Набокова был нормален в эпоху англо-французского межвоенья, и давал бонус в эпоху послевоенного доминирования англо-саксов. Но мир Пушкина И БАЙРОНА одинаково галлоцентричен. Если Набоков иронизирует над незнанием Пушкиным немецкого и английского языка, вынуждавшего его читать французские переводы, то сами тогдашние английские и немецкие авторы в свою очередь находились в колоссальной зависимости от французской литературы.

Упоминая о «сплине» в своём «Дон Жуане», Байрон тут же ссылается на французское происхождение термина.

«Итак, охотой занялись мужчины.
Охота в юном возрасте - экстаз,
А позже - средство верное от сплина,
Безделье облегчавшее не раз.
Французское "ennui" («скука» - прим.) не без причины
Так привилось в Британии у нас;
Во Франции нашло себе названье
Зевоты нашей скучное страданье».

Итак, что же такое знаменитый английский сплин? Ни что иное, как ФИЗИЧЕСКОЕ подражание недостаточно культурных островитян ЛИТЕРАТУРНОМУ ПРИЁМУ развитой французской цивилизации.



Байрон в образе персонажа французского романа.
Изображение

А вот это уже ближе к теме. Хотя здесь краснорожему эсквайру всё-таки попытались сохранить интересную бледность, да и черты явной алкогольной деградации смягчили елико возможно.


В юности же, до периода алкогольной возмужалости, Байрон был хромоногим рассеянным студентом с несколько глуповатым лицом. Что, разумеется, так же не умаляет его поэтического дара, как и мизерабельная внешность Александра Сергеевича.

Если грузины длительное время были чемпионами мира по шахматам среди женщин, то англичане завоевали себе место среди законодателей моды – для мужчин. При этом английский «Коко Шанель» Красавчик Бруммель, которым англичане до сих пор восторгаются, был сифилитиком с провалившимся носом и чистил сапоги шампанским.

Точно так же личная жизнь Байрона это подражание очень талантливого, но также недостаточно образованного английского ботаника приключениям главных героев современных ему французских романов. Но Бенджамин Констан, при всей декларируемой автобиографичности, не был похож на главного героя своего «Адольфа», и точно так же Шатобриан не был похож на героя «Рене». Писатель очень редко пляшет голый при луне, хотя подобные танцы постоянно описывает в своих произведениях. Пушкин, вслед за Байроном начал пляски бедер, но быстро остановился – потому что был более культурен, то есть, в данном случае, лучше знал культуру Франции и лучше её чувствовал.

Деревенские учителя, в общем, говорят правильные вещи. Однажды подобный учитель изобрёл на бис логарифмические таблицы. Евгений Онегин действительно был «лишним человеком», являясь альтер эго «лишнего поэта» - Александра Пушкина.

Какова причина написания этого произведения? Что этим хотел сказать автор? Набоков считает, что причина в имманентных свойствах пушкинского гения – но это не причина, а следствие. Пушкин решил художественную задачу так, как он её мог решить. Вопрос почему эта задача была поставлена.

С «Евгением Онегиным» Пушкин сел на пол и стал водить пальцем по губам: блям-блям, блям-блям.

И это было сделано СПЕЦИАЛЬНО. Пушкин стал специально писать ни о чём. Так же написаны «Домик в Коломне» и «Граф Нулин», и с тем же ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ пафосом.

Смысл «Онегина» раскрывается в черновом наброске предисловия к первой главе. Пушкин пишет:

«Да будет нам позволено обратить внимание почтеннейшей публики и господ журналистов на достоинство, ещё новое в сатирическом писателе: наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов. Ювенал, Петроний, Вольтер и Байрон – далеко не редко не сохранили должного уважения к читателю и к прекрасному полу. Говорят, что наши дамы начинают читать по-русски. – Смело предлагаем им произведение, где найдут они под лёгким покрывалом сатирической веселости наблюдения верные и занимательные. Другое достоинство, почти столь же важное, приносящее не малую честь сердечному незлобию нашего автора, есть совершенное отсутствие оскорбительного перехода на личности. Ибо не должно сие приписать единственно отеческой бдительности нашей цензуры, блюстительницы нравов, государственного спокойствия, сколь и заботливо охраняющей граждан от нападения простодушной клеветы насмешливого легкомыслия…»

В опубликованном предисловии к началу поэмы Пушкин также писал:

«Несколько песен или глав «Евгения Онегина» уже готовы. Писанные под влиянием благоприятных обстоятельств, они носят на себе отпечаток веселости…»

«Благоприятные обстоятельства» это ссылка, отменно замечательно повлиявшая на добронравие автора, написавшего лёгкое благопристойное произведение, которое можно смело рекомендовать жёнам и дочерям (парафраз замечания Пирона, сделанного им искренне, но звучащего издевательски в устах поэта-порнографа, о чём Пушкин потом написал в одном из примечаний).

Иными словами, «Евгений Онегин» это пустяк для цензуры, которая только и в состоянии пропускать в печать такие вещи, а также резкое и ершистое, но всё же извинение подростка. Это «исправление» Пушкина, сосланного на Юг за политические эпиграммы, о чём он с юродством и говорит в черновике предисловия.



Мужская мода эпохи Пушкина. Её законодателями были конечно не англичане, а французы. Англичане в начале 19 века выкроили себе лишь некоторый сектор, и дальше этого гетто не продвинулись до сих пор. Что тоже неплохо, - у русских или немцев нет и этого.

Вероятно в подобном случае, всё бы ограничилось одной-двумя-тремя главами, но Пушкину (и публике) понравилось, и он написал большое произведение. В общем лучшее из того, что им написано.

И это тоже получилось не случайно. Пушкин почувствовал, что сюжетная линия для его поэмы не очень важна. Более того, из-за подражательного характера произведения она только мешает, ибо превращает свободные вариации в унылое переписывание (НЕИЗБЕЖНОЕ на том уровне русской литературной культуры).

Как это ни странно, именно отсутствие действия и делает «Онегина» так интересным для чтения. Представьте, что вся поэма написана в стиле уничтоженной «десятой главы» (сохранённой в отрывках). Там бойко, остроумно и смело пишется про историю и политику, но ведь это тоска смертная. (Я полагаю, что Александр Сергеевич вполне понимал, что британский юмор Байрона и Стерна будет неизбежно заменен на русской почве зубодробительными виршами.)

«Неинтересный сюжет» лишь усиливает подлинный интерес главного произведения Пушкина. Это «кубики русского языка». Только это не кубики для детей, состоящие из букв и слогов, а кубики для подростков и даже взрослых – кубики фраз, чувств, сравнений, рифм. «Евгений Онегин» это Илиада русского литературного языка, то, из чего современный русский язык сделан. Читать «Онегина», заучивать наизусть это настоящее наслаждение.

«Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони —
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он».

Это всё проговаривается, продумывается, прочувствуется, видится и слышится (ошибку в глаголе исправьте сами). Представьте, что вы не знаете русского языка и вдруг вам делают инъекцию его совершенного знания. И вы начинаете говорить по-русски, слышать и понимать русскую речь. Чувствовать её фонетику, ритм, стиль. Или какому-то разуму дали человеческое тело, и он начинает шикать, хлопать, прыгать, топать и скакать на одной ножке – всё так здорово, ловко и необычно. Вот почему изучение «Евгения Онегина» это вершина иностранного знания русского языка, и вот почему овладевшие русским языком иностранцы так радуются «Евгению Онегину».



Иллюстраций к «Евгению Онегину» очень много, и что бывает довольно редко, среди них много удачных. Это рисунок Самокиш-Судковской, художницы конца 19 века. Её упрекали в «излишней красивости», но ведь «Онегин» это в значительной степени ДЕЙСТВИТЕЛЬНО женский роман и женские иллюстрации здесь вполне уместны. Мысль, которая привела бы Набокова (преподавателя литературы в женском колледже) в бешенство.

Ну и конечно, зачем «Евгений Онегин» в переводе, совершенно непонятно. Это надо спросить у чудака Набокова. Переводить-то двуязычному прозаику и поэту конечно было очень интересно, это ясно. А вот дальше… Набоковский перевод не читал никто – как и все другие.

Но есть в «Онегине» и нечто иное. Иначе бы русскую культуру гнуло и ломило в Хорватию или Польшу. Это «иное» то качество, на которое я обратил внимание, говоря о структуре пушкинского «Памятника»: ФИЛОЛОГИЧЕСКАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ.

Уже первые строчки «Евгения Онегина» для полного понимания требуют комментариев на несколько страниц.

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог».

Первая строчка это скрытая цитата из басни Крылова «Осёл и мужик»: «Осёл был самых честных правил». Осёл, нанятый сторожить капусту в огороде, её не тронул, но гоняя ворон, передавил копытами. То есть дядя честный дурак, простак.

(Иногда считается, что выражение «уважать себя заставил» это не только галлицизм, но и эвфемизм означающий кончину: «заставил всех встать», «заставил снять шляпу», «заставил почтить свою память». Это неверно, так как в конце главы прямо указывается на то, что Онегин едет к умирающему, но ещё не умершему родственнику.)

Кроме того, целиком четверостишие является прямым подражанием первой главе «Дон Жуана», где говорится о дяде главного героя:

«Покойный дон Хосе был славный малый…

Он умер, не оставив завещанья,
И стал Жуан наследником всего…»

Начало «Евгения Онегина» заковычено, это передача даже не слов, а мыслей главного героя:

«Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных».

Но странное дело, если не знать филологического контекста первого четверостишия, оно будет конечно прочитано неправильно, но это всё равно не скажется на общем смысле.

Если знать контекст, Пушкин написал: «Евгений считает, что его дядя прямодушный дурак, по-дурацки (то есть внезапно) заболевший смертельной болезнью и давший надежду на скорое получение наследства.

Если контекста не знать, то написано следующее: «Евгений считает дядю высоконравственным человеком, требующим таких же высоких качеств от родственников и заставляющий их заботиться о своем здоровье».

Продолжение строфы всё ставит на свои места и в том, и в другом случае:

«Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!»

И «плохой дядя» и «хороший дядя» одинаково бесит племянника.


Изображение
А вот иллюстрация, несомненно очень бы понравившаяся Александру Сергеевичу. Ведь это 3D его наброска Онегина.
Изображение
Первая строфа «Евгения Онегина» подражает стихам Байрона, но одновременно опирается на национальную традицию (ещё весьма тщедушную). Она также двусмысленна, но эта двусмысленность щадит невнимательного читателя.

В подобном ключе написана вся поэма. Комментарии (подчёркнуто неполные) Набокова к этому произведению составили тысячу страниц. Это произведение сложное и очень продуманное. Сны и предсказания Татьяны предугадывают дальнейшее развитие сюжета, сцена убийства Ленского и последней встречи Онегина с Татьяной происходят как бы во сне (в параллельной реальности). Твёрдое «нет» Татьяны выглядит вовсе не таким твёрдым, как это кажется, и конечно в целом «Онегин» является таким же сверхлитературным произведением, как «Дон Кихот» Сервантеса, весь построенный на аллюзиях к огромному пласту рыцарских романов. В данном случае это любовные романы 18 - начала 19 века.

С точки зрения литературоведа «Евгений Онегин» представляет собой немыслимый синтез заимствований и оригинальности. Это дьявольская шкатулка…


Изображение
«Евгений Онегин» создает иллюзию огромной литературной традиции. Начав с ЭТОЙ отправной точки, русские КАК БЫ начали свою серьёзную литературу не с начала 19 века, а как минимум на сто лет раньше. Пушкин уничтожил культурную фору европейцев. Тогда как реальная традиция, - а «традиция» это прежде всего живая ткань литературной полемики, - возникла уже после смерти Пушкина.

Благодаря этому странному обстоятельству, русская культура оказывается автономной (закольцованной). Она может расти сама из себя. В начале 20 века её смахнули с планеты, в конце 20 исчезли и крошки – как будто не было. Что изменилось в мире? Ничего. В вечности всё что было русского, конечно, осталось. А вот живая жизнь…

А что было бы, если бы в 1917 с планеты смахнули всю западную цивилизацию? А тоже ничего – русским хватило бы себя, чтобы существовать дальше. Никакого вырождения бы не было. Даже на уничтожение после 1917 русским потребовалось три поколения унижений и убийств – чтобы окончательно заткнулись.

Подобная полнота и автономность уже содержится в Пушкине (конечно в потенциальном виде). Кстати, некоторые сегменты его мира так дальше и не развернулись, усохнув.

В заключение этой главы я бы посоветовал прочитать «Евгения Онегина» тем, кто его не читал во взрослом возрасте или не выучил в детстве хотя бы несколько строф.

Во-первых, вы увидите тот язык, на котором говорите, в его девственной чистоте. Этот язык создал Пушкин, а «Евгений Онегин» главное произведение поэта и произведение в максимальной степени послужившее основой современной русской лексики.

Во-вторых, - особенно это касается людей, склонных к интеллектуальным абстракциям, - вы увидите, насколько легко и насколько совершенно на нашем языке можно говорить дву- трех- и даже четырехсмысленности, раскрывающиеся постепенно, а может быть и никогда, но при этом не нарушающие общего хода мысли.
Изображение
Сравнивая Лафонтена (баснописца, а не прозаика) с Крыловым, Пушкин заметил, что при том, что, конечно, Крылов знаменитому французу подражает, между ними есть существенная разница. Лафонтен, как и все французы простодушен (прямодушен, ясен), а Крылов, как все русские, имеет «весёлое лукавство ума».

Или, как грубо сказал семинарист Ключевский, и великороссы и украинцы обманщики. Только украинцы любят притворяются умными, а русские – дураками.

В конце концов, первый выпуск александровского Лицея дал двух великих людей: великого поэта Александра Пушкина и великого дипломата Александра Горчакова.

сВами
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Пушкин, и наши все

сВами » 04 июл 2017, 09:00

Дима перестал публиковать продолжение своих исследований. но у него на страниц там много чего и не только про Пушкина. приносите сюда, что там вас заденет, обсудим. Даю ссылку на его сайтик: http://galkovsky.livejournal.com/?skip=20

мистИГ
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 22 дек 2010, 14:24

Re: Пушкин, и наши все

Игорь Галеев » 06 июл 2017, 18:08

кста, Александр Пушкин очень интересовался кругами на полях, выезжал на юге ночью на горки и пытался наблюдать . :shock:
-Зачем тебе сенсоры, Красная Шапочка? - Чтобы тебя лучше слышать и чувствовать, дядя ИГо...
По моему Хотению!

Пред.След.

Вернуться в Литература

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 6

Яндекс.Метрика