Новые публикации
Семеро имели (пораженцы)
Мужчинам слегонца проще в беспорядочных связях. Они дают, а иногда и даруют через секс не только умственное, а иногда и ментальное. Шак
От Вики у Юки
  конец лета
Ловушка беременности
под грибочки
Форма и содержание и Царь Грибов
Размышления при обилии
Новые комментарии
Инна написал(а): скоры на расправу :sm7
Орфей написал(а): Тоже иногда так считаю :sm6
Новое фото
Новое фото Осень у Юки

Текущее время: 16 ноя 2019, 05:57

Забытые поэты России -

вольная публикация + ВЫпечка
лава Перс
Зарегистрирован: 16 сен 2014, 20:39

Забытые поэты России -

Mark » 13 авг 2016, 07:20

"Поэтому возвращаюсь к рассказу о съёмках знаменитого вечера поэзии в Политехническом, частично ставших ярким эпизодом фильма «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»). Была задумана съёмка, приглашена массовка, но слух о вечере поэзии в Политехническом разлетелся по Москве. Три дня снимали. Администрации зала пришлось вызывать конную милицию. Накал страстей в зале, видно на экране, был внушительный. Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Окуджава, Ахмадулина, Казакова. Красивые, юные, взволнованные от собственной распахнутости. От успеха.

А кто ещё участвовал? И был ли ещё кто?

Многие зрители рассказывали, что акценты трёхдневной съёмки в кино оказались смещены, что самый громкий успех выпал на долю коренастого юноши с сильным скульптурным лицом и мощным голосом. Сергей Поликарпов вышел к рампе. Начал читать:

Деревня пьёт напропалую –
Всё до последнего кола,
Как будто бы тоску былую
Россия снова обрела.

Первач течёт по трубам потным,
Стоят над банями дымки...
– Сгорайте в зелье приворотном,
скупые страдные деньки!

Зови, надсаживаясь, в поле,
Тоскуй по закромам, зерно.
Мы все досужны поневоле,
Мы все осуждены давно.
Своей бедою неизбытной –
Крестьянской жилой дармовой.
Нам и в ответе также сытно
За рослой стражною стеной...

Под Первомай, под аллилуйя
И просто, в святцы не смотря,
Россия пьёт напропалую,
Аж навзничь падает заря!..*

От такой смелости зал оторопел, и было молчание, но взорвалось оглушительными аплодисментами. Криками – «браво!». Он читал и читал. Его вызывали и вызывали. Такого успеха там не было ни у кого.

Разумеется, режиссёр фильма не мог без купюр. Его целью было показать тональность, которую несли в массы новые творцы. Разве стихи бывшего тогда студентом Литинститута Поликарпова выпадали из этой тональности? Нет. Однако он был явно, как говорят сегодня, неформат.

Публикую здесь, справедливости ради, и другие стихи Сергея Поликарпова, прочитанные тогда с непреходящим успехом.

***
Едва над входом гробовым
Вчерашнего всея владыки
Рассеется кадильниц дым
И плакальщиц замолкнут клики,
Как восприемлющие власть,
Как будто бы кутьёй медовой,
Обносят милостями всласть
Круг приживальщицкий дворцовый,
А прочим –
Вторят старый сказ,
Что бедам прошлым не вернуться...
Меняется иконостас,
А гимны прежние поются.

МАТЬ
Облетели в стылую осень
Лепестки золотые глаз.
Мама, мама...
Багрян и росен,
Август в спелых отавах увяз.

Коршун
Лисью шкуру рассвета
С лёта выстриг крылом косым.
Паутинное бабье лето
Стало вдовьим летом твоим.

Бабья доля горька, не слáдка –
Горше горькой полынь-травы.
Повязала судьба солдатку
Полушалком чёрным вдовы.

Хмарь тащила дожди по увалам
От Вершка на Волчий Посад.
За мальчонкой, сынишкой малым,
Вдвое нужен теперь догляд.

– Вот отец-то был дома кабы!..
Охи-охоньки! –
В тридцать лет
Всё сама – и мужик и баба,
Запрягаешься в каждый след.

Не хотелось с судьбой мириться,
В девках ты боевой слыла,
Поздним цветом кофта из ситца
На плечах твоих зацвела.

Слёзы девки – туман утрами.
Вдовья слёзка – с привесом пуд.
Над тобой заходил кругами
Холонящий шмелиный гуд.

Словно поздний, загустший взяток
В тех цветах
Опьянял шмелей...
Недолюбленный цвет солдаток
Вянул в лапах седых ночей.

В осень стылую облетели
Лепестки золотые глаз.
Эти руки – мои качели,
Как беспомощен я без вас!

Пахнут руки пристывшим талом,
Словно запах детства тая...
Пригляди за мальчонкой малым,
Молодая мама моя!..

ДЕТСТВО
Меня давно зовут мальчишки дядей.
А может, мне сейчас всего нужней,
Ни на кого с опаскою не глядя,
Водить на свисте в небе голубей.

А может, мне нужней, рубаху скинув,
Прямой, как гвоздь,
забить в ворота мяч
И, оседлав лихую хворостину,
По мураве витой пуститься вскачь.

И дать в галопе сердцу разгореться,
Чтоб встречный ветер память
взворошил...
Страна незабываемая, детство,
Я никогда в ней, сказочной, не жил.

Житейскими заботами навьючен,
Её прошёл я наскоро и зло.
Позёмкой переменчивой и жгучей
Следы мои на тропах замело.

Плывут в куге с забытых лодок вёсла.
На луг мальчишки выкатили мяч...
А я такой непоправимо взрослый,
Такой средь них непоправимо взрослый,
Хоть плачь...

***
У Аксиньи
Брови сини,
Словно галочье перо,
В пятистенке у Аксиньи
От тафтовых кофт пёстро.

Крутогруды, как тетёрки,
Бабы сбились в тесный клин.
Не девичник,
Не вечёрка –
Свядшей юности помин.

Хороводит над домами
Вьюга шалая с полей,
Невдовеющие дамы
Ищут вдовых королей.

Восседают посредине
Боги хмеленных сердец –
Два калеки с половиной
Да с гармошкой оголец.

«Ох, война, война, война,
Как ты баб обидела:
Заставила полюбить,
Кого ненавидела».

У Аксиньи
Брови сини,
Словно галочье перо.
Входит боль в глаза Аксиньи,
Будто ножик под ребро.

Никого бы знать не знала,
В шалаше жила б лесном,
Только с рóдным,
Как бывало,
Хоть часок побыть вдвоём.

Только выплеснуть всю жаркость,
Чтоб от сердца отлегло...
Ох, жесткó плечо товарки,
Как ремённое седло.

***
П.Е.
Над рекой,
Как будто скрип уключин,
Острый крик рассверливает мглу.
Дышат зори инеем колючим,
Журавли тоскуют по теплу.

Где-то, распластав хвосты удало,
Вьюги по равнинам гулко мчат.
Под сплошным холщовым одеялом
Леденеют стайки тополят.

Им, как журавлям,
Должно быть, снится
Россыпь зёрен солнечных в траве.
– Знать, у вожака, –
Роптали птицы, –
Помутнело с горя в голове...

Он их отведёт за синий полог,
В русло сытых дум и дремоты,
Но его назад,
Как вешний сполох,
Будут звать ольшаника кусты,
Где под ливнем,
Рухнувшим снопами
В утро, затлевавшее серó,
Он нашёл
Призывное, как память,
Спутницы подстреленной перо.

НЕУЮТНАЯ
Пахнут спелостью губы маркие,
Мы с тобой ещё не на «ты»,
А глаза твои – кошки мартовские –
Ищут свадебной темноты.

До чего ж ты рисковая женщина!
Ты угрюми моей не верь.
У меня самого сумасшедшина
Бьётся в сердце,
Как в клетке зверь.

Ну, как вырвется, необузданная,
И пойдёт ломить сгоряча!..
Неполюбленная и неузнанная,
У чужого трёшься плеча.

Неуютная ты, необструганная,
Иззанозишься – чуть коснись.
А тобою не раз обруганная,
Укрепляется в мире жизнь...

В полночь снова мне примерещится
В час рожденья сказок и снов –
Затухающий стук по лестнице
Надломившихся каблуков.

АЗИАТКА
Я не старался свой покой
От жгучих глаз твоих сберечь.
Тебя я вымечтал такой
За тыщу лет до наших встреч.

Тебя я вынянчил в крутой
Кровавой пахоте веков,
Тебя я выстрадал душой
В полынной мгле солончаков.

Качает марева волна
Холмов тяжёлые горба.
Поёт тягуче, как зурна,
Дорогу старая арба.

Верблюжьей чалою губой
От пыли виснут лопухи...
В твоих глазах сквозит разбой
Вихлястых улиц Шемахи.

В твоей крови густой обман
Купцов, ходивших за Ла-Манш,
В походке трезвой, как Коран,
Величье царственных султанш.

Сурьмлённой бровью поведя
У жарких взглядов на виду,
Идёшь ты улицей, ведя
Мужскую гордость в поводу!

БАКУ
Ночка, ночка,
Молодка в соку,
Вызрела звёздами
По кулаку.
Белогривый Каспий
Уронил на скаку
Золотую подкову –
Баку!

Золотая подкова,
Малиновый звон,
Золотая подкова
На весь Апшерон,
Заводскими дымами,
Как стерлядь, копчён,
Месяц с моря
На нерест
Заходит в затон.
Месяц выметал в бухту
Живые огни.
По ухабистой ряби
Раскатились они.

Золотая подкова
На звёздных путях,
Золотую подкову
В крутых берегах
От чужого,
От злого
Охраняя в ночах,
Катера у причалов
Рычат на цепях.

Город
Знойными летами
Насквозь прокалён.
Город,
Чёсанный ветрами
С разных сторон.
Золотая подкова
На весь Апшерон.
Золотая подкова,
Малиновый звон!

Это стихи 1958–1962 годов. Самое начало явления поэзии шестидесятников. Здесь есть всё: и ужас от гибели деревни, и против власти, и горькая материнская доля, и эротика. И все темы объемлющее звонкое, крутого замеса, своё собственное «духмяное» слово.

Обаяние поэта Поликарпова было неоспоримо. Держу в руках поэтический сборник «Мозаика». На титульном листе автограф автора:
«Серёже, милому, которого люблю больше, чем он меня. И не хочу быть за углом. Андрей Вознесенский. Москва. 1961 г.» (Упоминаемые здесь съёмки фильма происходили в 1962 году.) Много лет спустя, на вечер памяти Сергея Поликарпова в 1998 году, а умер он в 1988 году, в Малый зал ЦДЛ пришёл Вознесенский. Кто-то из присутствовавших удивился, кто-то многозначительно осознал появление знаменитости. Андрей замечательно тогда сказал про Сергея, «с которым не расстался после его физической смерти». Елена Михайловна, вдова Поликарпова, сохраняет много книг его современников с автографами. Все вместе они производят внушительное впечатление: коллеги понимали поэта как серьёзное явление литературы.

Не могу требовать ответа у режиссёра (да ещё такого тонкого, мудрого, как Марлен Хуциев), почему Сергей Поликарпов оказался для его фильма неформатным участником, тем более что фильм положили на полку и, казалось бы, какая разница, кого в нём показали, а кого из него вырезали, но потихоньку фильм смотрели, и шёл слух о тех, кто в нём был снят. Время жадно впитывало имена. Кого в фильме не было, того быть не могло в зале. Спустя годы мы искали в Белых Столбах со вдовой Сергея обрезки фильма, надеясь найти хоть что-то от его выступления. Поликарпова «вырезали» даже на сцене, в общей группе. Его, может, вообще заранее решили не снимать.

С того и началось. Он молча, но тяжело пережил непонятное ему «вырезание». Не был гоним и непечатаем, но в обойму не вошёл. Сегодня я могу непредвзято, потому что не почвенница, объяснить, за что «обидели Сергея». Определялась ненужность почвеннического характера для формирования нарастающей идеологии демократического начала. Это несколько позднее, оттолкнувшись от «Матрёнина двора» Александра Солженицына, стали знаменитостями критикующие действительность прозаики-деревенщики и прорвали плотину неприятия почвенничества. Ярких поэтов среди деревенщиков не было. Не считать же таковым Рубцова, он, скорее, надпочвенник.

Страна из-за приоткрывшегося «железного занавеса» жадно смотрела на Запад, где по-новому, ро’ково и роково’, «подвывал канкан». Слушать «пророка в своём отечестве» вместо канкана – другая тональность. Она была скучна тем, кто определял общественную погоду и в низах, и на верхах.

Никогда не была я демократкой или патриоткой в том значении, которое утверждали литературные группы шестидесятников, а точнее, всегда ощущала себя и той, и другой, но, находясь вне групп и много лет продружив с Сергеем Поликарповым, всегда знала: могу говорить и спорить с ним обо всём, кроме знаменитого вечера в Политехническом. Лишь незадолго до смерти, в начале осени 1988 года, Сергей, без всякой связи с текущим разговором, сказал:
– Чего не успел я, так это задать один вопрос Марлену Хуциеву – почему? Впрочем, он мог бы ответить мне что-то вроде «стихи мне не понравились» или, поточнее, «стихи не легли в идеологию фильма». И я ничего ему не возразил бы. Но мне достались самые-самые крепкие аплодисменты – и этого не отнять.

Вот такое воспоминание. Сегодня Сергей Поликарпов крепко стоит в ряду забытых поэтов.

«Моя судьба обернулась судьбиной» – это его слова. Судьбина имеет право остаться в памяти народной."
http://lgz.ru/article/N27--6282---2010- ... _id=214017

лава Перс
Зарегистрирован: 16 сен 2014, 20:39

Re: Забытые поэты России - Сергей Поликарпов

Mark » 13 авг 2016, 07:23

"Ю.Поляков
― Вот об этом мало пишут. Я считаю, что из поколений как-то выхватывают одну фигуру, из шестидесятников: Евтушенко, Окуджава, Ахмадулина. А там же были тоже очень крупные фигуры. Например, на знаменитом вечере в Политехническому институте, который показывают в фильме «Застава Ильича» на бис-то вызывали не тех, кого показывают, а Сергея Поликарпова с его стихами. И мы в «Литгазете» напечатали те стихи, за которые его выносили на руках из Политехнического. Надо честнее об эпохе писать."
http://echo.msk.ru/programs/personalno/1816952-echo/

золотой Отец
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 30 окт 2014, 22:40

Re: Забытые поэты России -

Виола » 23 авг 2016, 14:07

А наши судьбы, помыслы и слава

Маргарита Иосифовна Алигер
Изображение
.7.10.1915 - 1.8.1992

А наши судьбы, помыслы и слава,
мечты, надежды, радость и беда -
сейчас еще расплавленная лава,
текущая в грядущие года.

Ничто не затеряется, не сгинет,
и эта лава, наших судеб сплав,
от дуновенья времени остынет,
прекраснейшие формы отыскав.

Возникнут многозвучные поэмы,
томов бессмертных непреклонный ряд.
В них даже те из нас, что нынче немы,
взволнованно дыша, заговорят.

За глубину их, зрелость, безупречность
их в собственность охотно примет
вечность
сокровищ мира бережная мать -
и классикой велит именовать.

Но рядом с ними будет жить веками
тот первый мастер, что в избытке сил
живую лаву голыми руками
брал, обжигаясь, и лепил.

* * *

Август

Этого года неяркое лето.
В маленьких елках бревенчатый дом.
Август, а сердце еще не согрето.
Минуло лето... Но дело не в том.

Рощу знобит по осенней погоде.
Тонут макушки в тумане густом.
Третий десяток уже на исходе.
Минула юность... Но дело не в том.

Старше ли на год, моложе ли на год,
дело не в том, закадычный дружок.
Вот на рябине зардевшихся ягод
первая горсточка, словно ожог.

Жаркая, терпкая, горькая ярость
в ночь овладела невзрачным кустом.
Смелая зрелость и сильная старость -
верность природе... Но дело не в том.

Сердце мое, ты давно научилось
крепко держать неприметную нить.
Все бы не страшно, да что-то случилось.
В мире чего-то нельзя изменить.

Что-то случилось и врезалось в души
всем, кому было с тобой по пути.
Не обойти, не забыть, не разрушить,
как ни старайся и как ни верти.

Спутники, нам не грозит неизвестность.
Дожили мы до желанной поры.
Круче дорога и шире окрестность.
Мы высоко, на вершине горы.

Мы в непрестанном живем озаренье,
дышим глубоко, с равниной не в лад.
На высоте обостряется зренье,
пристальней и безошибочней взгляд.

Но на родные предметы и лица,
на августовский безветренный день
неотвратимо и строго ложится
трудной горы непреклонная тень.

Что же, товарищ, пройдем и сквозь это,
тень разгоняя упрямым трудом,
песней, которая кем-то не спета,
верой в грядущее, словом привета...

Этого года неяркое лето.
В маленьких елках бревенчатый дом.

* * *

К.М.

Мне новый день -
как новый человек,
с другим характером, другой судьбою.
Он вышел рано.
Гор, морей и рек
препятствия он видит пред собою.

Есть люди - праздники, когда с утра
такая легкость в жизни и в природе,
цветут цветы, смеется детвора...
Их долго ждут, они как миг проходят.

А я хочу прожить, как этот день,
в котором солнце с непогодой спорит,
последних листьев трепетная тень,
тревожный запах северного моря,

в котором очень мало тишины
и смелые вершатся перемены.
В нем все задачи будут решены,
и все решенья будут неизменны.

И будут листья в гаснущем огне,
и будет солнце стынуть на дорожках.
и будут люди помнить обо мне,
как о хрустальном и прозрачном дне,
в который были счастливы немножко.

И ты поймешь:
светла твоя тоска,
любовь ко мне упорна и упряма.
И победят народные войска
У трудных гор Сиерра-Гвадаррама.

Чего же больше?
Время!
На людей
родных и сильных наглядеться вдосталь
и умереть, как умер этот день,
не торопясь,
торжественно
и просто.

Дмитрий Ермаков
уважаемый Гость
Аватара пользователя

Re: Забытые поэты России -

Дмитрий Ермаков » 28 июн 2019, 10:13

Бессмертие Михаила Сопина

Я познакомился с ним в середине 90-х. Прочитал первые, изданные в Вологде книжки. Многие строчки из этих книжек сразу в память врезались… «Стой, человек…//Застыл я не дыша…//Ржавь проволоки, вышки да берёзы…//Я камень сдвинул, а под ним душа, //Прильнул к травинкам – зазвенели слёзы»… Или: «… Только что же ты, Родина, что же…//Никогда я не бил наугад.//Я по крику, по хрипу, по стону//Различу своего и врага»…

Однажды знакомый писатель спросил: «Хотите познакомиться с Сопиным?» «Хочу», - я ответил. И вскоре мы встретились. Сопин назначил время (был яркий весенний или летний день) и место – в центре Вологды, на площади Революции…
Изображение
По фотографии я знал его: седые волосы, впалые щеки, глаза... Взгляд его был – протыкающий. Ладонь – острая, узкая, сухая и твердая.

- Сними с себя маску поэта и покажи всем свою рожу! - первые его слова. (Я тогда ещё и стихи писал). И дальше, не давая опомниться, сказать что-то: - Писать нужно так, как будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой! Писать без внутренней силы – все равно, что читать «Отче наш» с матюгами!

Надо ли говорить, что я был поражен. А он (потом уж я узнал) всегда так – сразу главное, сразу – в душу.

О чем-то мы говорили… Я не помню. Да еще его фраза: «Я жил на Северном Урале – долго и мучительно». Подписал он, очень сдержанно и две книжки свои книжки…

И потом встречались, разговаривали. Он хорошо относился ко мне. Но всегда в нем чувствовалась энергия взрыва, та самая «граната с выдернутой чекой».

Было какое-то собрание литераторов, и один из авторов представил свое (очень слабое) произведение под названием, - ни больше, ни меньше, - «Дюймовочка». «Это не Дюймовочка, а дерьмовочка!» - первым сказал Сопин. Он был прав, и что там еще было обсуждать?.. В тот же вечер он, нечаянно, не то что бы обидел, задел меня. Я вышел на крыльцо (дело было в одной из библиотек Вологды), и тут же за мной выскочил Михаил Николаевич. И он извинился. Смеялся, хлопнул меня по плечу, предложил выпить…

Я не мог стать его другом – в силу возраста, многих других причин. Но Михаил Сопин стал для меня очень важным, дорогим человеком.

Я помню его последнее выступление в филармонии на кануне или в сам День Победы 2004 года. Оказывается, привезли Михаила Николаевича уже из больницы. Туда же и увезли сразу после выступления. Было видно, что он болен. Но он исполнял свой солдатский долг. И исполнил его до конца. Он умер 11 мая 2004 года.

В фильме Александра Сидельникова, замечательного режиссера, убитого снайпером в октябре 93-го у «Белого дома» «Вологодский романс», Сопин сказал, кажется, так: «Россия – это, все-таки, бессмертие». Поэт Михаил Сопин – неотделимая часть бессмертной России.

Михаил Сопин

* * *

Иду среди скопищ и сборищ

Глупцов и пророков.

Иду издалёка,

Бог знает, в какое далёко.

И темную ношу несу я,

И светлую ношу.

И друга в печали,

И недруга в скорби не брошу.

Под таинством неба иду я,

По таинству поля.

Людская неволя во мне

И Господняя воля.

1941

Ни седоков,

Ни окриков погони –

Видений бег?

Сквозь лунный хуторок

В ночное поле

Скачут,

Скачут кони

В ночное поле.

В призрачность дорог.

Вбирает даль,

Распахнутая настежь,

Безумный бег,

Срывающийся всхлип.

Им несть числа!

Ночной единой масти

Исход коней

С трагической земли.

Багровый свет –

То знаменье иль знамя?

Предвестный свет

Грядущего огня...

Я жив ещё

И до конца не знаю,

Как это всё

Пройдёт через меня.

* * *

В каком это будет году?

Буранами,

Яровью ль синей

Я прежней Россией пройду,

Представ перед новой Россией.

Упрека не выскажу я,

Свободный от плёток,

От клеток.

Я клял тебя –

Раб пятилеток.

Я был им.

И жил не живя.

Привет тебе, век, исполать,

Приветь меня, вечного мима!

О чём не пришлось мне желать –

Всё мимо:

Ни дома, ни дыма.

Бог с ним, двум смертям не бывать.

Успеть бы к родимой купели.

Не стоит меня отпевать.

Ещё в колыбели отпели.

Дождями прибьёт лебеду.

Домой,

Через степь,

По туману

В простор на закат я пойду

И степью туманною стану.

2.

Осень 2015 года в Вологде издана новая книга выдающегося русского поэта, человека трагической судьбы Михаила Сопина. Вот что пишет в предисловии к книге вдова поэта Татьяна Сопина: «Регулярно записных книжек М. Н. не вёл. Заготовки к стихам и мысли он записывал где попало: на полях и оборотной стороне машинописных листов, на конвертах, обрывках бумаги… Ему хорошо думалось на ходу, но он плохо видел, а очки на улице не носил. Во время прогулок мы брали с собой записную книжку, которую несла я, и время от времени останавливаясь, Миша говорил: «Запиши!» Причём, записывать надо было сразу, а то шли вариации, и случалось, первый вариант (может, лучший) мы уже не могли вспомнить… Мы нашли красный глянцевый блокнот, и я стала заносить туда афоризмы, шутки, мысли, которыми, бывало, так и сыпал Михаил под хорошее настроение. Там же находили приют заготовки для стихов и рецензий… Когда Миши не стало, я переписала Красный блокнот по разделам. Добавила яркие фразы из «заготовок»… Так подборка стала обретать глубокий, порой трагичный характер…»

Михаил Сопин

У придорожья времени

(из книги «Вмерзая памятью»)

* * *

Скуден дух?

История права,

Отторгая мёртвые слова.

* * *

Мне по силам –

До смерти нести расчехлённое знамя.

Как с пылающей памятью жить мне?

Земля, помоги.

* * *

Какой команды ждать ещё нам?

Народ бессмысленно сердит.

Душа кутёнком истощённым

В бездонность Памяти глядит.

* * *

Война, война.

Распятый страхом тыл

Застыл.

Мой длится путь по лихополью.

Я общества щадящего не помню.

Безвременьем убитых не забыл.

* * *

На столетье вперёд мы устали…

* * *

… Но в сердце смертном

Три колодца

Материковой глубины:

Былое – без конца и края,

Грядущее – без берегов,

И нынешнее – где сгораю

От брани братьев и врагов.

* * *

Мир проигрывает раунд.

Хлеб золой боёв пропах.

Мои мысли отмирают.

Мои просьбы догорают

На обугленных губах.

* * *

За сто лет выплакано столько слёз, что к прошлому, наверное, можно плыть на лодке… Слёзы – признак человека: и радость, и скорбь тоже.

* * *

Строят невольники волю

Не на года, на века…

Пафос, запёкшийся болью

В светлых зрачках дурака.

* * *

Вы слышите – были мы, были

Кочующей горсточкой мыслящей пыли…

* * *

Почти бессмертна и почти жива

У придорожья времени трава.

* * *

Я видел жизнь

Без войн, без зон, без плача…

Мне снился сон.

А наяву – иначе.

* * *

Тягостен не столько сам крест, сколько наши представления о нём. С другой стороны, крестная наша ноша становится двигателем жизни. Большею частью мы живём догадками о самих себе – о своих радостях и страданиях. Надо знать, что страдания – это невостребованная радость. Они будут мучить тебя, пока не поймёшь: что же жмёт, давит, почему так тяжко… За этим последует осознание, что крест – это жизненная энергия. Она заставляет искать, работать.

* * *

Хочешь быть понятым – стремись быть понятым, ибо от косноязычия уже дышать в этом мире нечем.

* * *

Грустно, что для любви отпущено так мало времени. Больше для её уничтожения… Пока.

* * *

Мы расстаёмся,

Двигаясь по кругу –

Внушал себе, трусливому вралю!

Так долго надо жить,

Чтобы друг другу

Сказать три слова:

Я

Тебя

Люблю.

* * *

Недолюбленность дышит нам в затылок. Надо понимать, что людей с таким грузом много, но они лишены умения выразить себя словом…

* * *

Букв на чистой бумаге полоски – отголоски, от нас отголоски…

* * *

Стихи надо писать так, будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой.

* * *

Одиночество – как профессия… И в этой профессии рождается поэзия.

* * *

В робе потёртой,

Без имени-отчества

Бродит по жизни

Моё одиночество.

* * *

Две свечи в ночи – уже перекличка: «Я есть. Иди. Смотри».

* * *

И скользя в перемётном снегу, я по вымыслу жизни бегу.

* * *

Не надо мне побед, в которых Бога нет!

* * *

Ты один, я один, каждый смертный один!

Вместе – пасынки века.

Я ищу тебя средь лиховертных годин –

Где ты, Сын человека?

* * *

Жизни отдай всё, а смерти поможет мгновение.

* * *

Дождик. Ветер. Ливень. Иван-чай.

Провода от влаги поседели.

Я кому-то говорю: прощай!

Времени?

Безвременью?

Себе ли…

Биография

Михаил Николаевич Сопин

Родился в 1931 году на Курщине. Отец – испытатель на Харьковском танковом заводе, мать – рабочая.

Пережил оккупацию – частично в Харькове, частично в селе, вблизи которого проходил фронт Курской битвы. Посильно оказывал помощь выходившим из окружения в 1941-42 годах. Принимал участие в боях в армии генерала Москаленко. Дошел до Потсдама. Отца потерял еще в 1938 году, а в войну – деда, младшего брата, некоторых товарищей детства.

В послевоенный период трудился в колхозе, закончил ремесленное училище, работал на заводе токарем.

В первый раз был арестован за хранение оружия в 1951 году, отбывал на строительстве Волго-Балта. Вторично – по ст. указа от 4.06.47. Срок в 15 лет отбывал в пермских северных лагерях («Красный Берег» и другие). Последние пять лет – на поселении Глубинное Чердынского района (предприятие «Спецлес»).

В лагере закончил заочно десятилетку, немного учительствовал (по вечерам, «без отрыва от основной трудовой деятельности»), но по несогласию с требованиями дирекции школы отказался. Там же, в лагерях, начал всерьез писать стихи.

По отбытии срока переехал в Пермь. Трудился сантехником, имел семью, двух сыновей (старший сын Глеб погиб в армии в 1990 году). Но его не печатали. Однажды в отчаянии обратился к известному критику В.В. Кожинову, и тот Михаила поддержал, но оказалось, что для того, чтобы эти пожелания превратились в действие, нужно переехать в Вологду.

В Вологде получил поддержку местной писательской организации. В 1985 году вышел его первый сборник «Предвестный свет», в дальнейшем – сборники «Судьбы моей поле», «Смещение», «Обугленные веком», «Молитвы времени разлома», «Свобода – тягостная ноша». С 1991 года – член Союза писателей России.

Умер 11 мая 2004 года. Похоронен в Вологде.

золотой Отец
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 дек 2010, 20:00

Re: Забытые поэты России -

Орфей » 09 ноя 2019, 14:23

Острые грани Ильи Кормильцева


Изображение

В нынешнем году Илье Кормильцеву исполнилось бы 60. Он был талантливой и многогранной личностью: в зоне его интересов были музыка и поэзия, литература и философия, наука и религия. Однако своё имя Илья Валерьевич обессмертил песнями группы «Наутилус Помпилиус», автором текстов которых он был.

Илья родился в тогда ещё Свердловске и с детства увлёкся изучением иностранных языков, так что родители определили его в английскую спецшколу. Тем не менее, когда пришло время получать высшее образование, Кормильцев выбрал химический факультет и отправился за этим в Ленинград.

Но Илья быстро соскучился по дому и со второго курса перевёлся на ту же специальность в родной Свердловск. Здесь он погружается в литературу, пишет стихи и сводит дружбу с творческой интеллигенцией, в основном рок-музыкантами, с которыми начинает плодотворное сотрудничество. Его первые песенные опыты связаны с композитором и лидером группы «Урфин Джюс» Александром Пантыкиным.

Судьбоносная встреча двух гениальных людей, во многом определившая культурную жизнь поколения 70-90-х годов, Ильи Кормильцева и Вячеслава Бутусова, произошла на комсомольском семинаре, организованном для деятелей молодёжной культуры.

Как вспоминал позже сам Илья Валерьевич, они стали «назначать друг другу свидания», и в итоге знакомство обернулось тесным и долговременным сотрудничеством. Альбомом «Невидимка» началась новая история доселе не очень известной группы «Наутилус Помпилиус». Кстати, второе слово в названии, по слухам, придумал тоже Кормильцев.

Песни «Нау» на стихи Кормильцева наизусть знала вся страна. Особенно популярными были «Эта музыка будет вечной», «Взгляд с экрана» (это про Алена Делона, который «не пьёт одеколон»), «Скованные одной цепью», «Я хочу быть с тобой».

Причём, как рассказывал Илья Валерьевич, с Бутусовым у них была договорённость: Кормильцев даёт ему стихи, а тот выбирает те, что ему нравятся, и пишет на них музыку. И никто не спрашивает, почему так, а не иначе.

Итогом совместного творчества стали девять альбомов, написанные примерно за десять лет. Затем дороги разошлись.

Кормильцев, владевший тремя языками, занялся переводами. Благодаря ему впервые на русском языке вышли «На игле» Уэлша, «Каникулы в коме» Бегбедера, «Бойцовский клуб» Паланика. Также он переводит Толкиена, Уэльбека, Керуака и многих других для «Иностранной литературы».

Вскоре И.В. Кормильцев приходит к мысли заняться издательской деятельностью. Его «Ультра. Культура» занималась публикацией исключительно радикальных произведений. Кормильцев считал, что только достаточно радикальные книги заслуживают быть изданными. Среди его авторов Эдуард Лимонов, Александр Проханов, Борис Кагарлицкий.

Однако это направление деятельности Кормильцева часто подвергалось нападкам и, возможно, вполне заслуженной критике за публикацию книг в том числе и экстремистского толка. «Ультра. Культура» перестала существовать как отдельное издательство после смерти своего основателя в 2007 году, поглощённая более крупной компанией.
впадать в экстаз помногу раз!

золотой Отец
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 дек 2010, 20:00

Re: Забытые поэты России -

Орфей » 09 ноя 2019, 14:56

почему в СССР запрещали любимую писательницу гимназисток
Как советская власть старалась стереть память о Лидии Чарской

Писательница Лидия Чарская обрела популярность после первой же своей книги, которая вышла в 1901 году. Её обожали гимназистки со всей России, но вместе с рухнувшей империей закончилась и слава Чарской. В СССР её повести тут же запретили и вплоть до перестройки не печатали. Рассказываем историю детской писательницы, которая оказалась забытой.

Лидия Чарская, автор «Записок институтки» и «Княжны Джавахи», вплоть до самой смерти оставалась любимицей множества повзрослевших детей, которые помнили старый мир и дореволюционную литературу. В СССР совершенно не идеологические произведения писательницы подверглись полному запрету, а она сама — травле, причём в той степени, которой не удостаивались даже многие враждебные режиму «взрослые» писатели.

Лидия Чарская написала десятки повестей для детско-юношеского возраста, причём в то время, когда жанр не был достаточно освоен в России. Как правило, героини её книг, как и предполагаемая аудитория, — девочки-гимназистки и воспитанницы пансионов для благородных девиц. Эти сюжеты связаны с личным опытом самой Чарской, чья жизнь и до потрясений Гражданской войны была сложной. Хотя биографию литературной звезды предреволюционного времени мы знаем только в общих чертах. Культурный разрыв между эпохами превратил события столетней давности в далёкое прошлое.

В 90-е годы, когда почти все запрещённые советской властью литераторы были реабилитированы для читателей хотя бы посмертно, самая популярная писательница последних лет Российской империи оказалась напрочь забыта, несмотря на перестроечные переиздания.

Изображение
Лидия Чарская

Актриса, но не прима
Лидия Воронова родилась в 1875 году на Кавказе в семье офицера, а может быть — в 1878 году в Петербурге. Добившись известности, она, видимо, мистифицировала свою биографию вплоть до рассказов о бегстве из родительского дома с цыганским табором. По иронии, путаница возникла и с местом её смерти: до недавнего времени ходили слухи, что Чарская похоронена в Адлере, но теперь могила на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге вроде бы признана настоящей.

Мать Лидии умерла в родах, потому мотив оставленности и сиротства стал практически обязательным для книг Чарской. Равно как и идеализированный образ отца, воина и героя. Он, однако, отдалён от дочери: девочка воспитывается в институте благородных девиц, как и большинство её будущих героинь.

Маленький аутсайдер в чуждой среде, которая после серии испытаний становится новым домом, — так можно представить альтер-эго писательницы, воплощённое в её книгах.

Выжив в замкнутом и довольно жестоком мирке закрытых учебных заведений для девочек, Чарская так и не смогла устроить «благоприличную» обывательскую жизнь. Её семейные отношения трудно назвать типичными или счастливыми. В 19 лет Лидия вышла замуж за офицера Бориса Чурилова, в этом браке родился сын Георгий. Через семь лет последовал развод, который в дореволюционной России оформить было довольно сложно.

Причины разводов, как правило, были самые драматические, вроде измены, двоежёнства или неспособности к сексуальной жизни

Обстоятельств расторжения брака Чуриловых мы точно не знаем, но, судя по всему, именно писательница была определена «виновной» в произошедшем, и закон запретил ей выходить замуж повторно.

Трагической и не до конца ясной осталась и судьба сына писательницы. До недавнего времени считалось, что Георгий Чурилов, бывший военным инженером, погиб во время Гражданской войны. На самом деле он, вероятнее всего, эмигрировал в Харбин, где умер в возрасте 40 лет — мать пережила сына на несколько месяцев.

С 1898 по 1924 год — то есть параллельно своей писательской карьере — Чарская была актрисой Александринского театра, играла характерные роли. Собственно, Чарская — это сценический псевдоним Лидии Чуриловой. Не будучи примой, она не могла заработать достаточно в театре и начала писать ради денег. Первая же опубликованная в 1901 году книга, беллетризованная биография «Записки институтки», принесла ей всероссийскую славу.

Из 2019 года трудно оценить масштабы «культа Чарской», который будет не давать покоя её литературным соперникам и двадцать лет спустя. Восемьдесят книг были изданы огромными тиражами, гимназисткам платили стипендию имени писательницы, государственные чиновники одобряли включение отдельных повестей Чарской в библиотеки для учащихся. Её книги переводили на европейские языки, а гимназистки в анкетах указывали своими любимыми писателями, во-первых, Пушкина, во-вторых — Чарскую.

Впрочем, Пушкин воспринимается как обобщённое имя великого писателя, такой ответ считался приличным. Реальная популярность Чарской у подростков, очевидно, была выше, в первую очередь именно у гимназисток.

Сто лет назад, в условиях раздельного обучения, воспитания и в какой-то степени всей культуры мужчин и женщин, Чарская воспринималась прежде всего как писательница «для девочек». Самые известные её книги описывают женский мир, проблемы, увлечения и чаяния взрослеющих учениц элитных гимназий и пансионов.

Изображение
Лидия Чарская на даче в Сестрорецке, 1910 год
Конечно, были и другие книги. Скажем, в повести «Гимназисты» Чарская пишет о мальчиках, причём с достаточно полным пониманием юношеской психологии и обычаев. Также совершенно «недевочковыми» по тогдашним понятиям были её патриотические романы на исторические темы о славе русского оружия.

Хотя гендерные стереотипы, как сказали бы сегодня, в произведениях писательницы подвергались сомнению. В одной из самых популярных её повестей «Княжна Джаваха» действие поделено на две части. Первая посвящена жизни княжны в родной Грузии, где она отважно скачет на коне, противостоит разбойникам и мечтает о воинских подвигах. Во второй части она уже «институтка», которая при этом остаётся независимой девушкой, отважной в жизни и ранней смерти.

Исследовательница Елена Трофимова приводит цитату из воспоминаний переводчицы Анны Энгельгардт, которая оспаривает стереотипы о жизни в женских гимназиях:

«Малодушие, слезливость, пустая восторженность и бесцельная экспансивность презирались. Институтки не любили никакого кривлянья и ломанья, подёргивания плечами, закатывания глаз и т. п. <…> Больше всего уважались простота, спокойствие и чувство собственного достоинства».

Чуковский и Маршак против Чарской
Не все собратья-писатели разделяли восхищение детскими книжками Чарской с их радостями и героинями. Мир дворян, женских и мужских гимназий, грузинских князей, славы русского оружия исчез после Гражданской войны.

Книги Чарской были запрещены: уже в 1920 году их изъяли из библиотек, а в школах над ними устраивались оруэллоподобные судилища. На Первом съезде советских писателей Самуил Маршак, говоря о детской книге, требовал «убить Чарскую» (вроде бы в переносном смысле, но в понятном контексте 1934 года). Даже мёртвый мир писательницы пугал советскую литературу.


Первый съезд советских писателей, 1934 год
Началось неодобрение, конечно, ещё раньше, когда Чарская была на пике славы. Статья Корнея Чуковского о её творчестве вышла в 1912 году, причём современники были поражены тоном неприкрытой завистливой злобы. После революции, естественно, на этот текст ссылались как на непреложную истину критической мысли, а предубеждение к Чарской, озвученное Чуковским, сохраняется и сегодня.

Он начинает свою статью с саркастического описания популярности писательницы: «Обычно мы чествуем наших великих людей лишь на кладбище, но Чарская, к счастью, добилась триумфов при жизни. Вся молодая Россия поголовно преклоняется перед нею, все Лилечки, Лялечки и Лёлечки».

Затем он подсчитывает, сколько раз девочки из книг падают в обморок, клянутся в вечной дружбе и вообще ведут себя экзальтированно (а на самом деле в полном соответствии с нравами, описанными и во взрослых произведениях классической литературы XIX века).

Вслед за Чуковским советская критика обвинит Чарскую в «шовинизме и патриотизме». Патриотические чувства полагалось испытывать, конечно, лишь к сталинскому СССР. Слова о шовинизме вовсе смешны, поскольку писательница как раз могла стать символом противоположной позиции. Её популярнейшая героиня — княжна Джаваха — наполовину черкешенка, наполовину грузинка, а благородный лучший друг Юрия Радина из «Гимназистов» — еврейский мальчик Флуг (случай для тогдашней литературы действительно необычный).

Но гуманист Чуковский возмущается конкретным эпизодом из «Грозной дружины»:

«умиляясь, рассказала детям, как один христолюбивый воин поджаривал «иноверцам» пятки, собственно, поджаривал не сам, а только приказал, чтобы поджарили; сам же отошёл и отвернулся, и оттого, что он отвернулся, Чарская растроганно (но не совсем грамотно!) воскликнула: «Великодушная, добрая душа!»

«Один христолюбивый воин» в книге — не кто иной, как легендарный завоеватель Сибири атаман Ермак. И рассказ о кровавых событиях времён Ивана Грозного, конечно, не «умилительный» и не для младшего школьного возраста. В тех же строках Чарская подчёркивает, что Ермак — бывший разбойник с соответствующими повадками и мягкосердечен он лишь для разбойника.

Наконец, даже здесь, при всей своей ангажированности, Чарская воспевает не только царского казака-разбойника, но и сибирского хана Кучума. Он предпочёл умереть свободным правителем, а не вассалом создающейся империи. Такое «толерантное» отношение к врагу для сталинской литературы было непредставимо.


Пафос Чуковского в 1912-м можно объяснить, однако непонятно, зачем советские писатели яростно обличали давно запрещённую писательницу с высоких трибун в 1930-е. В те годы она, казалось, не представляла никакой угрозы. Травля не предусматривала даже логической согласованности. Вот что говорил по её поводу Маршак:

«„Убить“ Чарскую, несмотря на её мнимую хрупкость и воздушность, было не так-то легко. Ведь она и до сих пор продолжает… жить в детской среде, хотя и на подпольном положении. Но революция нанесла ей сокрушительный удар. Одновременно с институтскими повестями исчезли с лица нашей земли и святочные рассказы, и слащавые стихи, приуроченные к праздникам… Лучшая часть нашей детской литературы, возникшей после революции, рассчитана на ребят, растущих не в теплице, а на вольном воздухе».

Непонятно, как «тепличность и слащавость» сочетаются с довольно точным описанием сюжетов Чарской у того же Чуковского:

«Ураганы, пожары, разбойники, выстрелы, дикие звери, наводнения так и сыплются на них без конца, — и какую-то девочку похитили цыгане и мучают, пытают её; а другую — схватили татары и сию минуту убьют; а эта — у беглых каторжников, и они её непременно зарежут, а вот — кораблекрушение, а вот — столкновение поездов… Нечего и говорить о том, что эти малые дети то и дело убегают из дому — в дебри, в тундры, в моря, в океаны, ежеминутно висят над бездонными пропастями».

На этом фоне тепличными выглядят как раз вегетарианские сказки самих Маршака и Чуковского. Да и, например, правильного советского Аркадия Гайдара — хотя у него добрые Чук и Гек, например, обсуждают, как можно палкой с гвоздем половчее поразить в сердце медведя, чтоб он «сдох сразу».

Архетипы в книгах о гимназистках
В самом деле, книги Чарской, как и многих её современников, пожалуй, страшные и трагические, несмотря на полагающийся по законам жанра светлый искупительный конец. Людочка Влассовская, Нина Воронина, Лена Иконкина и другие молодые героини повестей переживают частичное либо полное сиротство, переезд, враждебную среду пансиона/приёмной семьи, издевательства, предательства, болезни, угрозы жизни.

Современная исследовательница Марина Абашева увязывает эти сюжеты с архетипическим мифом инициации. Девочка-подросток через мытарства и символическую гибель входит во взрослый мир. Её сопровождают наставница (классная дама) и старшая подруга (в которую девочка буквально «влюблена»). Сакральным образом вступление в другую жизнь и начало христианского служения утверждает приехавший в гимназию император, помазанник Божий, — мистический «жених» обожающих его гимназисток. В несколько ином виде тот же миф появляется затем и в советской литературе: Абашева указывает, в частности, на «Динку» Валентины Осеевой и «Дорога уходит вдаль» Александры Бруштейн.


Лидия Чарская
Но, разумеется, книги Чарской повлияли на советскую детскую литературу не только структурно. С приходом оттепели стало возможно робко высказываться в защиту Чарской. Ей отдавали должное Вера Панова и соавтор «Республики ШКИД» Леонид Пантелеев, военная поэтесса Юлия Друнина и даже Борис Пастернак, оценивший простой и прозрачный язык писательницы.

Подростковое чувство брошенности, драматические истории дружбы и недружбы были важны для расцветавшей в годы застоя юношеской литературы: Радия Погодина, Владимира Киселёва, Михаила Львовского, Анатолия Алексина, Владислава Крапивина. Едва ли они обошлись без хотя бы опосредованного влияния Чарской.


Для сегодняшнего читателя язык книг Лидии Чарской устарел, обстоятельства часто кажутся слишком мелодраматичными, экзальтация героинь или героев, конечно, бывает смешна. И всё же писательница остаётся парадоксально современной. Young adults, молодые взрослые, — те, кого очень долго не было в советской и постсоветской подростковой литературе, — жили на страницах книг Чарской. По этому поводу пророчески написал Фёдор Сологуб:

«Чарская имела большую дерзость сказать, что дети не нуждаются ни в воспитании, ни в исправлении от взрослых. Ещё большую дерзость… учинила Чарская, показавши, как и самые взрослые воспитываются и исправляются детьми».

Писательница для «институток», которую упрекали в слезливости и сентиментальности, на самом деле учила подростков: настоящая жизнь начинается сейчас, ты свободен и ответственен за себя. Причём учила без утешительной лжи, но и без зверства, никогда не теряя надежды. Леонид Пантелеев описывал чувство «сладкого упоения», которое он, узнав из повестей Чарской в жутковатом детстве школы-коммуны, пронёс с собой через всю жизнь.

По иронии, у Чарской есть двойник в западной литературе. Это немецкая писательница Ирмгард Койн. Она тоже была (хотя и недолго) третьестепенной театральной актрисой, пережила неприятный развод и вообще была несчастлива в личной жизни. После короткого периода славы книги Койн были запрещены пришедшими к власти нацистами. Всю войну писательница жила в Кёльне на нелегальном положении, а затем так и не смогла вернуть былую популярность. К концу жизни Койн стала сильно пьющей, бездомной, попала в психиатрическую больницу и умерла одинокой и безвестной.


Немецкая писательница Ирмгард Койн
Главная книга Ирмгард Койн, как ясно сегодня, была книгой для юношества. Она называется «Девочка, с которой детям не разрешали водиться» — о школьнице-нонконформистке, которая проходит через противостояние с классом и травлю, предательство в родной семье, переживание первой взрослой любви. Написана она, возможно, даже лучше повестей Чарской — у меланхолической русской писательницы были проблемы с чувством юмора.

Но Лидия Чарская была сильнее Ирмгард Койн. Хотя трагедии своей жизни она, видимо, переживала остро — как актриса, как поэтесса, как сирота. Характерно название ещё дореволюционной её автобиографии: «За что?» И всё же она продолжала бороться до конца, даже когда шансов не было.

Нищая писательница жила одна на Разъезжей улице в Ленинграде, пережив второго мужа, упорно ходила в церковь, наверное, ждала вестей от исчезнувшего сына

К ней всё же ходили читатели, которым Чарская давала рукописи своих книг. Не прежние поклонники, а молодые люди — они достали уцелевшие дореволюционные тома Чарской и хотели новых повестей, аналога которым не было в советской литературе.

Лидия Чарская дожила до 1937 года и умерла своей смертью, уверенная, конечно, в собственной правоте и нужности многолетних трудов. Стойкость писательницы была того же рода, что и мужество её идеализированных героинь. Мир дореволюционных институток вовсе не был тепличным, даже без приключений и треволнений из книжек.

Мировоззрение Лидии Чарской, возможно, лучше всего раскрыто в её короткой сказке «Три слезинки королевны». Принцессе предрекают смерть, когда она трижды заплачет, поэтому родители селят её в богатом замке с розовыми занавесками. Случайно оказавшись за пределами замка, увидев жизнь серую и неприглядную, королевна хочет и дальше видеть правду, чтобы помогать обездоленным. Конечно, слёзы проливаются и сводят её в могилу.

«Умерла королевна, но не умерла память о ней. Король прекратил войны и набеги, распустил войска, открыл тюрьмы и подземелья и выпустил на волю измученных узников, и всё это сделал в память своей дочери Желанной… Милосердие и мир воцарились в стране».
Изображение
Чарская писала детские книги, когда их просто было очень мало, — и в этом видела своё призвание. В отличие от короля сказочной страны, власти СССР отказались от памяти о доброй, жалостливой и честной писательнице. Русская детская литература, в конце концов, сформировалась и без неё, но с памятью о Чарской она могла бы быть гораздо лучше.
впадать в экстаз помногу раз!

Вернуться в Поэзия

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

Яндекс.Метрика