Новые публикации
История Сочинителя : Чтение -36
 Но первый сказочный автор был, нет народного авторства, а всегда есть забытый по имени! 
История Сочинителя : Чтение -35
Главное назначение культуры - исследование  Творческого процесса и возвеличивание его в умах живущих.
Слово о Вечности: Эстафета эстафет-10
Что с ними делают море, вода, корабль – этот плавучий островок?
Идеальная мания: Третья шестая посиделка
я сооружу куклу, проткнем ее в могилке глубоко вязальной спицей в землю,  сделаем холмик и  поставим крестик
История Сочинителя : Чтение -34
 Человек свободен и не свободен одновременно, он есть и его еще не было...
Новое фото
Новое фото Фиолетик

Текущее время: 03 июн 2020, 10:11

Истории про писателей

Ответить


Этот вопрос предназначен для предотвращения автоматической отправки форм спам-ботами.
Смайлики
:-| :smile: ;) :( :o :shock: :cry: :twisted: :roll: :mrgreen: :geek: :-( :-) :mi_ga_et: :ya_hoo_oo: :dan_ser: :co_ol: :-ok-: :hmmm: :jokingly: :happy: :good: :-P :drink: :cool: :-? ::yaz-yk: :uch_tiv: :ta_n_cor: :bet_ment: :jn_pu_sk: :tema-close: :gir_l-fri_end: :goria_cho: :pro_tiv: :ga-ze-ta; :wo_ol: :ya-za: :son-ce: :ts_ss: :lo)(ve: :ti_pa: :pri_vet:-: :is_te_ri_ka: :ro_za: :lo_ve: :ki_ss: :bra_vo: :a_g_a: :ras_pal_cov_ka: :hu_li:gan: :idea: :?: :k_i_n_g: :zvez_ochki: :v_i_k_i_n_g: :na_met_le: :ohot_nik: :-:ok:-: :ko_re:sha: :nez-nayu: ;;-))) :grin: :st_op:
Ещё смайлики…
BBCode ВКЛЮЧЁН
[img] ВКЛЮЧЁН
[flash] ВЫКЛЮЧЕН
[url] ВКЛЮЧЁН
Смайлики ВКЛЮЧЕНЫ
Обзор темы
   

Развернуть Обзор темы: Истории про писателей

Re: Истории про писателей

Сообщение Steik » 18 мар 2020, 09:56

что-то Лимонов умер. Не симпатичен мне был, но что-то умер. :(

Re: Истории про писателей

Сообщение Игорь Галеев » 06 мар 2020, 09:36

слышу эту фамилию. но не знаю, кто такой. Нужно бы прочесть
Интервью с Виктором Пелевиным
https://zen.yandex.ru/media/milovanov/i ... 724acf5681

Re: Истории про писателей

Сообщение Ника » 02 мар 2020, 12:54

Сердце Данко. Как жил и умер А.С. Макаренко?


Фигура педагога, сумевшего вернуть к нормальной жизни несколько сот беспризорников и малолетних преступников до сих пор вызвает споры. Был ли Антон Семенович Макаренко гением педагогики или это дутый авторитет, являлся ли он апологетом насилия или подлинным гуманистом, убили ли его, опасаясь возросшего влияния педагога, которого одобрял Сталин? Вопросов много и не все ответы получится отыскать.

Изображение
А.С. Макаренко

Сельский учитель
Прежде чем приступить к биографии Антона Семеновича Макаренко, важно понять – он не герой-одиночка. Он оказался в авангарде педагогики своего времени, но не был ни первым ни единственным адептом детских коммун и воспитательной системы, основанной на уважении к личности ребенка.

С 1911 года в подмосковной летней колонии «Бодрая жизнь», возглавляемой С.Т. Шацким, практиковали детское самоуправление и сельский труд на общее благо.

Детская трудовая колония
С 1918 года в Петербурге заработала колония имени Достоевского, возглавляемая Виктором Николаевичем Сорокой-Росинским, знаменитая Республика ШКИД. В 1922 году в СССР вышел перевод книги «Как любить детей» великого Януша Корчака, который с начала 20 века использовал принципы демократии и самоуправления в своем «Доме Сирот». С 1924 по 1937 работала Болшевская самоуправляемая колония под Москвой. И таких заведений числились сотни, если не тысячи – коммунисты поставили перед собой задачу воспитать нового человека и пытались отыскать наилучший для воспитания метод. Макаренко всего лишь оказался «первым учеником» и создал педагогическую систему, опередившую свое время.

Антон Семенович Макаренко родился 13 марта 1888 года городке Белополье под Сумами, в простой пролетарской семье. Отец его был рабочим-маляром, мать – солдатской дочкой. Старший брат Макаренко пошел по военной стезе, дослужился до поручика и эмигрировал после революции. Семья жила скромно, если не сказать бедно, родители гордились пролетарским происхождением, «рабочей косточкой».

Макаренко в детстве
Макаренко в детстве
По воспоминаниям брата, Виталия, Антон Семенович рос вдумчивым, мечтательным и умным. Он рано научился читать, хорошо учился, но плохо находил общий язык со сверстниками. Его обижали, даже травили из-за неуклюжести, очков и сильной близорукости. Однако жестокость товарищей не озлобила мальчика.

В 16 лет Макаренко окончил 4хклассное училище, в 17 педагогические курсы. Профессию он выбрал по совету отца. 9 лет Макаренко преподавал русский и литературу в родном училище, затем поступил в Полтавский учительский институт и окончил его с золотой медалью. Он ознакомился с современными ему педагогическими методиками – и с отвращением их отверг. Темой диплома он выбрал «Кризис современной педагогики».

В 1916м Макаренко был призван в армию, но вскоре демобилизовался из-за слабого зрения. Играл в любительском театре «Корсо» (традиции которого впоследствии воплотились в колонии им. Горького). Пробовал себя в литературе – написал несколько рассказов, послал один Горькому. Алексей Максимович рассказ раскритиковал, но посоветовал продолжать пробы пера. В 1919м году Макаренко переехал в Полтаву.

Полтава, 20е годы
Полтава, 20е годы
И там неожиданно для себя получил приказ от Губнаробраза создать колонию для малолетних преступников в селе Ковалевка и возглавить ее. Энтузиастов-педагогов у Революции было немного, выбирать не приходилось.

Один среди бандитов
Первые месяцы колонии прекрасно описаны в «Педагогической поэме» - разруха, голод, тиф, бандитизм и отсутствие эффективных методов воспитания.

Махновцы
Махновцы
Воспитанниками Макаренко стали бывшие махновцы, взломщики, грабители, уголовники со стажем. 16-17летние крепкие, здоровые агрессивные парни, некоторые сознательно занизили себе возраст – 18летних уже расстреливали. Им было плевать на революцию, коммунизм, колонию и светлое будущее. Макаренко и остальные педагоги просто не знали, что с ними делать.

…Наутро пришла ко мне взволнованная Лидия Петровна и сказала:

— Я не знаю, как с ними разговаривать… Говорю им: надо за водой ехать на озеро, а один там, такой — с прической, надевает сапоги и прямо мне в лицо сапогом: «Вы видите, сапожник пошил очень тесные сапоги!» (с) Педагогическая Поэма

Казалось, выхода нет. Самый простой вариант – вернуть воспитанников ЧК как неисправимых и предоставить своей судьбе. Однако Макаренко поступил по-человечески искренне. Многие потом упрекали его за пощечину, данную воспитаннику. В наши дни такой метод справедливо считается неприемлемым. Однако в тех обстоятельствах решительность педагога сдвинула ситуацию с мертвой точки – подростки смогли понять человеческий гнев и неравнодушие Антона Семеновича.

Макаренко с матерью и учителями, 1925 год
Макаренко с матерью и учителями, 1925 год
Свою роль сыграло и то, что Макаренко не отделял себя от воспитанников. Жил там же, где и они, зачастую в худших условиях, ел из общего котла, одевался так же бедно, трудился так же тяжело – патрулировал дорогу, пахал, носил тяжести. Часто случалось, что свою зарплату он отправлял в фонд колонии или переводил кому-то из выпускников.

Меня и моих друзей-куряжан больше всего поразило то, что Антон Семёнович, когда это нужно было, работал вместе с нами, засучив рукава. Необходимо было лес заготовить — Макаренко брал топор в руки и шел вместе с нами. (с) М. Сухоручко, воспитанник А.С. Макаренко

Все свое время он тратил на детей – выбивал хоть какую-то пищу, оборудование и средства, собирал из приемников-распределителей, а то и с улицы новых воспитанников, разговаривал с ними, играл, дежурил днем и ночью – и успевал при этом преподавать и руководить колонией.

Марш колонистов
Марш колонистов
Антон Семенович стал для подростков настоящим отцом, старшим другом, примером для подражания. И педагогов подобрал таких же – преданных своему делу, бессребреников и энтузиастов.

Имени Горького

Обязанности каждого колониста определялись в требовательных и нелегких выражениях, но все они были строго указаны в нашей конституции, и в колонии почти не оставалось места ни для какого своеволия, ни для каких припадков самодурства. (с) Педагогическая Поэма

Сплачивало колонию противостояние с жителями окрестных сел, борьба с самогоноварением и отсталыми деревенскими нравами. В том числе и с «опиумом для народа» - из песни слова не выкинешь, воспитанники росли воинствующими атеистами и гордились этим.


"Пацаны" из колонии имени Горького
Важным воспитательным фактором стало развитие хозяйства колонии – буквально за 2-3 года подростки не просто выбрались из нищеты, но сумели организовать настоящий сельхозкомбинат. Своя пшеница, овощи, коровы, свиньи, лошади, теплицы, молотилка, кузница и мельница. Мало того – красивый парк, усаженный цветами, чистый пруд и даже собственный театр. Вокруг царили разруха и голод, а бывшие беспризорники жили сытно, спали в теплых домах на чистых постелях, позволяли себе культпоходы, покупку племенных животных и баловство вроде модных причесок.

Бывших бандитов учили не просто мечтать о светлом будущем, но планировать маршруты и идти прямиком к своим целям, не пугаясь ошибок. Провалов, откатов и просто-таки катастроф в истории колонии насчитывалось немало – воровство и грабежи, антисемитизм и азартные игры, перестрелки и драки с местными «парубками», поножовщина между собой, неизбежные неудачи в сельском хозяйстве. Бывали моменты, когда сам Макаренко готов был сдаться и опустить руки – но он раз за разом преодолевал сомнения и двигался дальше.

Колонисты.
Колонисты.
Новые методы воспитания тоже складывались методом проб и ошибок. Детская демократия и самоуправление, система командиров и сводных отрядов, совет командиров и обсуждение всех важных моментов колонистской жизни, от аппетита свиноматок до привычки учителя рисования прыгать в прорубь. Воспитанники сами решали судьбу провинившихся товарищей, сами планировали бюджет и принимали серьезные решения. А совет командиров, к слову, продержался до смерти последних горьковцев уже в 80х – ветераны колонии поддерживали связь до конца дней.

«Макаренко учил каждого из нас видеть жизнь, понимать её, осмысливать явления. Я с удивительной свежестью во всех деталях припоминаю его уроки литературы. Антон Семёнович предлагал нам иногда описать картину, висящую здесь же в комнате, или даже описать карандаш. И тогда каждый из нас убеждался, как пристально вглядывался в вещи, в людей, в жизнь Антон Семёнович». (с) Е. Пихоцкая, воспитанница А.С. Макаренко

Оркестр колонии
Оркестр колонии
Огромную роль в воспитании подростков играла коммунистическая идеология, стремление создать новое общество и оказаться на острие событий. Бывших махновцев и беспризорников научили любить Родину всем сердцем и служить Родине всей своей жизнью, кто как способен. Отсюда и военная подготовка и конный спорт и активная комсомольская ячейка.

Ребят постарше влекли знания, они начали готовиться к рабфаку, а затем и к поступлению в ВУЗы – учиться на педагогов, врачей, инженеров, строителей. Часть юношей избрала военную карьеру, от летчиков до моряков. А те, кто не мог или не хотел учиться, не беспокоились – они четко усвоили, что хороший водитель, столяр или свинарь нужны революции ничуть не меньше «белых воротничков».

В колонии не было заборов и колючей проволоки, любой воспитанник мог отпроситься в город, навестить родственников или просто сбежать, но побегов почти не наблюдалось. Звание «колониста» сделалось почетным – не всякий воспитанник и даже не всякий педагог добивался его. Подростки с гордостью носили значок «горьковца», кичились им как медалью. И личная дружба с Горьким помогла в этой высокой самооценке. Ребята переписывались с писателем с 1921 года, рассказывали ему о своих успехах и достижениях, о «завоевании» Трепке, празднике первого снопа и роскошном коне Молодце. В 1928 году он лично навестил колонистов и это стало настоящим чудом для ребят.

Горький в колонии
Горький в колонии
На знамя колонии – равняйсь!
В колонии Горького педагоги настолько близко стояли к своим питомцам, что создавался как бы единый коллектив нового, социалистического типа. Макаренко и другие педагоги жили в колонии, знали её будни, знали всех воспитанников. (с) М. Сухоручко, воспитанник Макаренко

Колония имени Горького функционировала с 1919 по 1928 год. За это время она успела разрастись на два имения и освоить хороший кусок пахотной земли, наладить отношения с местным населением и выйти на частичную самоокупаемость без отказа от школьного образования (Болшевская колония такого успеха не достигла).

В 1926 году колония была переведена в Куряж – заведение для беспризорников под Харьковом. Там творились безвластие и кошмар. За считанные недели коллектив горьковцев превратил бандитское гнездо в образцовую трудовую колонию, отмыл вековую грязь, вычерпал малярийный пруд, построил человеческие уборные, одел и привел в порядок воспитанников. И молодые «куряжане» вскоре оказались в авангарде колонии, сменив в совете командиров выросших «старичков».

Воспитанники коммуны
Воспитанники коммуны
После Куряжа Макаренко был направлен в коммуну имени Дзержинского, которой руководил с конца 1927 до 1935 года. Уникальный эксперимент НКВД увенчался успехом – для бывших беспризорников подобрали настоящий дворец, с электричеством, горячим душем, отоплением и прочими благами цивилизации. И предоставили возможность учиться не только простым ремеслам, но и высокотехнологичному производству. Никто не верил, что у ребят получится – и тем не менее.

…Сейчас я это могу аргументировать, когда в коммуне развернулся прекрасный завод, сработанный нашими руками, завод, производящий «Лейки». Очень богатый завод. «Лейка» имеет 300 деталей с точностью до 0,001 мм, точную оптику, где сложнейшие процессы, каких в старой России никогда не знали. (с) А.С. Макаренко


Продукция коммунарского завода оказалась востребована по всей стране. В гости к удивительным беспризорникам стали приезжать иностранные делегации. В колонии организовали филиал рабфака Харьковского технологического института. Не осталось даже следов нарушений трудовой или учебной дисциплины, коммуна растила передовиков, новую пролетарскую элиту. Старшие воспитанники уезжали продолжать учебу, «пацаны» занимали их место и смыкали ряды. Некоторые возвращались и продолжали работу как педагоги.

Самыми знаменитыми из них стал Семен Калабалин и его жена Галина, «Черниговка» - им удалось пронести систему Макаренко через десятилетия гонений и «вывести в люди» более 15000 воспитанников.


Дело Калабалиных продолжил сын, Антон, более полувека отдавший школе. А благодарные ученики посвятили Семену и Галине песню:

Дети Семёна, внуки Антона,
Песней привыкли мы утро встречать.
В нашем детдоме те же законы
Тот же призыв: «Не пищать!»

Другим известным педагогом, продолжателем дела наставника стал орденоносец, педагог и писатель Леонид Конисевич написавший книгу о Макаренко. Его заслуга – знаменитый украинский пионерский лагерь «Алмазный», где дети совмещали отдых и труд, ухаживали за садом, цветниками и парником, составляли сводные отряды, выбирая себе ежедневные занятия.

Еще один воспитанник Макаренко, Алексей Григорьевич Явлинский стал не просто педагогом, но начальником колонии для трудных подростков.

А.Г. Явлинский
А.Г. Явлинский
Более 30 лет он занимался воспитанием и адаптацией к нормальной жизни беспризорников, уголовников, ребят с тяжелой судьбой. И даже погиб Явлинский так же как наставник. В 1980 году было принято решение о реформе детских колоний, воспитателей и учителей заменили надзиратели и колючая проволока. Явлинский пытался отстоять своих подопечных, прошел по всем инстанциям, добрался до министра внутренних дел и после жесткой беседы с ним в тот же день скончался от сердечного приступа.

Пламенный мотор
Мы подходим к самому грустному – к отстранению Антона Семеновича Макаренко от педагогической работы. И причина этому, увы, скорее всего заключалась в слишком высоком качестве работы. Макаренко-педагог давал результаты, которые на тот момент никто не мог превзойти. И действительно воспитывал коммунаров.

Как Иван Владимирович Мичурин создавал в своих садах новые виды растений, так и Антон Семенович в детском коллективе создавал нового человека. (с) Н.Э. Фере, агроном и педагог, соратник А.С. Макаренко

Если бы система Антона Семеновича получила всеобщее распространение, возможно судьба СССР оказалась бы совершенно иной. В отрядах и коммунах росли пламенные революционеры, готовые положить жизнь за страну, люди честные, бескомпромиссные, самостоятельно думающие и принимающие решения. И не исключено, что Наркомпрос напугало именно это, а не «военная педагогика».

Коммунары
Коммунары
Примерно та же ситуация произошла в Царскосельском лицее, куда по указу Александра I собрали лучших педагогов своего времени и одаренных детей. Первый выпуск лицеистов оказался настолько образованным, талантливым, ярким и… свободомыслящим, что через 12 лет Лицей передали военному ведомству, а программу полностью переработали. В первом выпуске было больше знаменитых людей (включая Пушкина, Горчакова, Корфа, Дельвига и т.д.) чем во всех остальных выпусках вместе. И с вероятностью власти решили не рисковать.

С одной стороны Макаренко старались уберечь – его защищал Горький, ему покровительствовало руководство НКВД, его имя вычеркнули из списка подлежащих аресту «врагов народа». О «Педагогической поэме» хорошо отозвался Сталин и приказал не трогать писателя, хотя и назвал «сказками» его труды. И орден Трудового Красного знамени ему вручили в первую очередь за педагогику.


С другой – после критики Крупской и нескольких разгромных статей, стало ясно, что преподавать где-либо Макаренко не позволят. У Антона Семеновича хватило духу сохранить лицо и с середины 30х годов сосредоточиться на литературной деятельности. В 1932 году выходит повесть Макаренко «Марш 30 года», в 1934м начинается публикация «Педагогической поэмы». Затем появляются «Книга для родителей», «Флаги на башнях», еще несколько повестей и пьес.

В 1937м писатель переезжает в Москву, селится в Доме Творчества – «корочка» СП СССР у него уже есть. Макаренко активно работает над сценариями будущих фильмов, выступает на радио, встречается с читателями, публикуется, дискутирует. Казалось бы жизнь только начинается и в ней еще много побед. Антону Семеновичу всего 51 год, его ученики продолжают его дело, в планах новый большой роман…

А.С. Макаренко
А.С. Макаренко
И тут мы приближаемся к некоему конспирологическому моменту – до сих пор циркулируют слухи, что Антона Семеновича убили, отравили неизвестным ядом.

Теоретически основания для этого есть – незадолго до смерти Макаренко начал работать над сценарием фильма «Флаги на башнях». Его соавтором была любовница репрессированного Карла Радека Маргарита Барская. Вскоре после смерти писателя она покончила с собой – выбросилась из окна (или ей помогли те же люди).

Сам Макаренко на фотографиях не выглядит больным и упоминаний о его тяжком недуге мы в биографии не встретим. Неужели его и правда «убрали»?

Вряд ли. Его диагноз полувеком раньше назвали бы «разрыв сердца». Тяжелая болезнь незаметно разрушила сердце Антона Семеновича и оно перестало биться. Скорее всего косвенной причиной оказалась инфекция, точнее отдаленные последствия перенесенного на ногах тифа или воспаления легких – Макаренко не мог позволить себе болеть. А прямая причина, увы, травля и непонимание, косность и бюрократизм. И разгромные отзывы на повесть «Флаги на башнях», опубликованную в «Дружбе народов». И невозможность достигнуть цели – воспитать нового человека. Даже сердце Данко способно потухнуть – что и произошло однажды. 1 апреля 1939 года Антон Семёнович Макаренко скоропостижно скончался в вагоне пригородного поезда.

Re: Истории про писателей

Сообщение Орфей » 13 янв 2020, 15:51

Получать по 8 тыщ в советское время - это тоже нужно еще каким гибким быть! Так что битва за кормушку всегда не нова. И господин Бушин тоже там толкался. Гы :-)

Re: Истории про писателей

Сообщение Орфей » 13 янв 2020, 15:38

Как писатели становятся негодяями

Ушел из жизни главный разоблачитель кумиров
Владимир Бушин не щадил тех, кого сегодня считают «совестью нации» — Дмитрия Лихачева, Александра Солженицына, Даниила Гранина

Изображение

Уходят последние советские солдаты. Умер Владимир Сергеевич Бушин. Потрясающий человек. Писатель-фронтовик. Поэт. Великолепный и безжалостный публицист. Он не уставал развенчивать своих самых авторитетных современников — Гранина, Солженицына, Лихачева, Сахарова и других, которым в наши дни принято чуть ли не поклоняться.

Это интервью с Бушиным было записано в августе 2012-го на его даче в подмосковной Немчиновке. Владимиру Сергеевичу тогда было уже 88. Примечательно, что он изначально отказался от согласования текста. Мол, если исказите мои слова, пусть будет на вашей совести. Вот только такое благословение, увы, не понадобилось — не взяли у меня тогда интервью к публикации. И в принципе понятно почему. Но теперь, на девятый день после смерти Бушина, оно все-таки выходит в свет в «Вашем тайном советнике». А начал Владимир Сергеевич наш разговор с воспоминаний о двух важных в его жизни встречах.
Изображение
Владимир Бушин


Не печальтесь о Сталине

В 1967 году, в Гаграх, в Доме творчества я познакомился с 90-летним Василием Витальевичем Шульгиным, монархистом, известнейшим дореволюционным общественным деятелем, принимавшим личное участие в процедуре отречения Николая II. Было очень интересно с ним поговорить. В жизни этого незаурядного человека было столько всего: богатство, слава, власть, крушение идеалов, эмиграция, тюрьма. Его ведь взяли во время войны, кажется, в Югославии, когда Красная армия туда вошла. Шульгин отсидел 12 лет во Владимирском централе… Незадолго до нашей встречи в кинотеатрах шел документальный фильм «Перед судом истории» — там главными действующими лицами выступали Шульгин и его как бы оппонент — какой-то безликий советский историк. И вот с одной стороны мы видели на экране человека, у которого за плечами огромная Жизнь. С великолепным русским языком, с элегантными манерами, а с другой — эдакую серую мышь. Конечно, все зрительские симпатии были на стороне монархиста. Когда это поняли, фильм очень быстро сняли с проката и больше не показывали… У Шульгина были все основания не любить Советскую власть. Но вот что интересно: когда я спросил его, как он относится к нынешней советской действительности, он ответил: «Мы, русские националисты, мечтали о Великой России. Большевики её таковой сделали. И это меня с ними мирит.»

Изображение
Василий Шульгин

Вторая знаковая встреча случилась у меня с Кагановичем. Это было уже под занавес восьмидесятых. Помню, я читал какую-то книжку, в которой упоминалась его фамилия. В конце книжки в биографических примечаниях с удивлением обнаружил, что на следующий день у Лазаря Моисеевича день рождения. И с двумя друзьями отправился поздравить бывшего наркома. Поначалу его дочь не хотела нас впускать, тем более, что сам Каганович был болен, лежал со сломанной ногой. И все же в итоге нам удалось пообщаться. Помню, в ходе разговора мы посетовали на то количество перестроечной клеветы, которая обрушилась на Сталина. А он нам в ответ: «Ну что печалиться о Сталине, когда Советская власть рушится!» Перед временем ничто не может устоять. И конечно, самые яркие события и люди в будущих поколениях меркнут.


Ставить ли памятники Окуджаве?

— Но в последние годы появилась и другая тенденция — увековечивать людей, ушедших относительно недавно. На ваш взгляд, какие должны быть критерии и сроки для такого вот почитания наших современников?

— Конечно, с этими новыми памятниками у нас полный ералаш. Вот, поставили, скажем, памятник Окуджаве. Бродскому. Не к ночи будь Ельцину…

— …Собчаку.

— Как Собчаку… Это где? У вас в Ленинграде… Прямо вот на улице?

— Ну да.

— С ума сойти!.. Смешно это всё… А вот, например, Твардовскому памятника в Москве до сих пор нет. Хотя он действительно народный поэт! Представляете: Твардовскому — нет, а Окуджаве — есть?! А он ведь очень нехорошо себя повел с наступлением девяностых. В том числе, окончательно и бесповоротно скомпрометировал себя заявлениями о том, что с наслаждением смотрел на расстрел Дома Советов в 1993 году. Вы только вдумайтесь! Писатель! Властитель душ! Погибли люди! Наши люди! А он — «с удовольствием смотрел»…


Изображение
Памятник Анатолию Собчаку на Васильевском острове. Фото: © Евгений Асмолов, «Интерпресс», interpress.ru
Определить «кому ставить памятники, а кому нет?» — это, конечно, очень сложный вопрос. Вот, скажем, когда в 19 веке создавался в Новгороде знаменитый памятник «Тысячелетие Руси», сколько шума тогда поднялось вокруг Ивана Грозного. Либеральная общественность такой вой закатила, что в итоге фигуры Грозного на памятнике не оказалось. Но ведь это был великий государственный деятель! Да, много случилось в его эпоху всяких нехороших вещей. Но и огромное количество позитивного Грозный сделал. И для Москвы, и для Руси. Да за одного Василия Блаженного ему можно и нужно памятник ставить.

— Вы упомянули Окуджаву. Но он ведь не один такой был. Достаточно вспомнить печально знаменитое «письмо сорока двух», опубликованное 5 октября 1993 года сразу после расстрела Белого дома и призывавшее ельцинскую власть развязать в стране «охоту на ведьм». Там, среди подписантов, люди всё заслуженные, уважаемые. Даниил Гранин, Дмитрий Лихачев, Алесь Адамович, Белла Ахмадулина, Василь Быков… А вот это откуда взялось? Зачем было так быстро присягать новому режиму?

— Старались закрепиться. Поскорее, попрочнее утвердить своё. Тот же Чубайс, когда его потом спросили: «Что же вы предприятия продавали за три процента реальной стоимости? Куда спешили?» А он: «Нам это было безразлично. Нам надо было как можно скорее ликвидировать все советское и построить новое, капиталистическое. Так что мы на этом этапе экономической выгоды не преследовали». Каково, а? Вот теперь и пожинаем плоды. Спешки.


Правда и ложь о войне

— Сейчас стало модным на главных телеканалах к юбилеям великих сражений выпускать документально-публицистические фильмы. Которые, в большинстве случаев, воспринимаются неоднозначно — и специалистами-историками, и самими ветеранами.

— Лично я стараюсь не смотреть, но несколько штук видел. Вот, например, есть такой Виктор Правдюк. Он слепил нечто с безумным количеством серий. Называется «Вторая мировая война — русский взгляд». Я посмотрел парочку серий. Вот вроде бы и фамилия режиссера обязывает, и название фильма… Да только ничего РУССКОГО там в помине нет! А еще были фильмы этого… с НТВ… Пивоварова. У него даже не знаю чего больше, потому что порой трудно отличить невежество от сознательной клеветы. Например он там в кадре берет в руки знаменитый автомат ППШ и высказывается в том духе, что, мол, зарядить его в бою была целая проблема.

Да не было там никакой проблемы! Откуда? Диски заряжались заранее, один ставился на место, другой, уже заряженный, был в запасе. Сменил диск и — всё! К концу войны я как раз с ППШ ходил. Великолепное оружие! Конечно, если человек ничего, кроме столовой ложки или микрофона в руках не держал, ему с непривычки трудновато обходиться с автоматом …

— И сколько немцев из него удалось покрошить? Не подсчитывали?

— Я был на войне радистом, так что немцев убивать мне не доводилось. Вот Владимир Солоухин, который всю войну прослужил в охране Кремля, в свое время на эту тему даже стишки написал. Хвастаясь тем, что в войну не убил ни одного человека.

Изображение
Владимир Солоухин. Фото: © ru.wikipedia.org

— В смысле: вроде как и долг Родине отдал, но в то же время и не взял греха убийства на душу?

— Именно. Так вот я считаю, что хвастаться, гордиться этим — кощунственно! Потому что пока он сторожил Кремль, другие убивали. Много убивали. Потому что выхода другого не было.

А возвращаясь к вашему вопросу про немцев убитых… Знаете, если бы каждый советский солдат убил хотя бы одного фашиста, война бы закончилась в два месяца! Но ведь фронт нужно было обеспечивать и связью, и питанием, и интендантской нуждой… Мне тут однажды звонит Проханов и по какому-то поводу заводит: «Вот когда ты был на передовой…» Я ему: «Саша! Я на передовой не был!» Вернее так — я, конечно, бывал на передовой, но солдатом не был и в окопах не сидел. А сидел со своей РСБ (радиостанцией среднего бомбардировщика). Или вот тоже, в другой раз слышу от кого-то: мол, ты Кенигсберг брал… Милый! Я сидел на каком-то чердаке с радиостанцией «5-Ока», какие-то сведения мы там получали и куда-то передавали. Вот и всё, что я видел, когда мы брали Кенигсберг!



Писатели-оборотни

Сейчас писателей мало кто слышит и слушает, но еще недавно они и в самом деле, как вы выразились, были «властителями душ». Помню, мой отец, прочитав в семидесятые «Царь-Рыбу» Астафьева, «крепко подсел» на него. Восхищался. Верил. Причем, поверил и в девяностые, когда тот принялся рассказывать о войне совсем другие вещи.

— Астафьев — в чистом виде оборотень! В чистом! В советское время он говорил одно, потом стал говорить другое. У меня было опубликовано открытое письмо, ему адресованное. Еще тогда, при жизни. Астафьев имел возможность ответить. Но не ответил. Например, я предъявлял ему следующее: «Витя! Раньше ты описывал какое-то военное событие и говорил, что соотношение потерь было десять к одному в нашу пользу. Теперь же ты пишешь прямо противоположное: воевать мы не умели, завалили трупами… Ну, и как тебе после этого верить?» Причем Астафьев — он еще и загадочно малограмотный в военном деле был человек. Кажется, в 1989-м проходило совместное совещание историков и писателей пишущих о войне. Астафьев на нем выступал. И, в частности, вещал: вот, дескать, посмотрите на карты в наших книгах о войне — там красных стрелок в десять раз больше чем синих. Это означает, что наше численное преимущество было десятикратным. Представляете? Это же глупость несусветная! Всякий, мало-мальски сведущий человек знает, что стрелка — это направление удара. А какими силами удар? Это может быть и полк, и дивизия. Может быть армия. А Астафьев на голубом глазу считал, что каждая стрелка — это обязательно армия… Об этом я ему тоже писал. Он промолчал. Потому что возразить было нечего… А потом написал свою «Убиты и прокляты»… Ну, что тут скажешь? Люди меняются. И человек, который раньше говорил какие-то хорошие правильные вещи, вполне может измениться и стать негодяем.

Изображение
Виктор Астафьев.

— Не резковато ли? Это я про «негодяя»?

— Нет. В самый раз.

— Не совсем понятно, как может человек, за плечами которого уже почти целая жизнь, вот взять и сходу поменять свои идеалы, убеждения на строго противоположные. Должна же быть какая-то серьезная причина, мотивация?

— Ну что вы! Выгода! Обыкновенная выгода! Горбачев сделал Астафьева героем Соцтруда, Ельцин дал средства на издание собрания сочинений в пятнадцати томах. Обыкновенная шкурная выгода! До кучи примешалась якобы обида… дед у него, дескать, был раскулачен. Но в советские годы это как бы забылось, а теперь вот, очень кстати, вспомнилось. При желании всегда можно найти огромное количество аргументов. Но в большинстве своем аргумент один — шкурник! За это выгодно платят — вот и все!.. Вот у меня только в этом году вышло три книги. Как вы думаете, сколько я за них получил? Пятнадцать тысяч рублей за три книги… А вот ТАМ платят действительно хорошие гонорары. Настоящие советские гонорары.



Лучшие сорта лжи

— А «настоящие советские» это, извините, сколько?

— Однажды в советское время у меня очень неплохим тиражом вышла книга, за которую я получил где-то тысяч восемь. По тем временам на эти деньги я сумел построить квартиру — хорошую, двухкомнатную… Так что в случае с Астафьевым не удивляйтесь. Обыкновенная выгода. Шкурников во всех профессиях очень много. Писатели — не исключение. Они ведь тоже люди. Вспомните, когда только начиналась в стране вся эта перестройка, перетряска, наши литературные Герои Соцтруда, ленинские лауреаты — они же практически все замолчали. А некоторые тотчас переметнулись на ту сторону.

— Какие-то имена назовете?

— Да, пожалуйста. Вот, например, герой Соцтруда, главный редактор журнала «Октябрь» Анатолий Ананьев. Или главный редактор «Нашего современника» Станислав Куняев, который целый год печатал у себя Солженицына. А знаете, что он первым делом сделал, возглавив журнал? Убрал с обложки портрет Горького! Хотя незадолго до этого ему дали Премию имени Горького. И ведь он взял! Не побрезговал… Много, очень много вокруг беспринципности, шкурничества…

— Не так давно вы безжалостно «припечатали» новое произведение почетного гражданина Петербурга Даниила Александровича Гранина.

— Да, потому что столько в нем демагогии и неправдоподобия! Через страницу читаешь: «мы откуда-то отступали, мы откуда-то выходили из окружения…» Да ты хоть разок назови где это было, в конце-то концов?! Гранин, он ведь чудовищные вещи говорит! Я сам слышал по телевидению его слова: «ленинградцы шли на фронт с вилами и косами»… Ну что ты врешь? Чушь какая!.. Гранин — он ведь был инструктором политотдела! В некоторых справочниках пишут, что он был командиром танкового батальона, но по мне так это очень сомнительно. У меня такое ощущение, что ему написать о войне просто нечего. Вот он столько лет и молчал… Ну да я и о другом вашем ленинградце, о Лихачеве, в свое время писал. Была у меня такая статья, называлась «Лягушка в сахаре».

— Жёстко! Если честно, меня всегда поражало, что в своих публикациях вы нисколько не церемонитесь с объектами вашей критики. О молодых — ради бога. Но в отношении ветеранов, может, все-таки следует как-то смягчать оценки? Мало ли что.

— Я понимаю, на что вы намекаете. У меня был в жизни такой эпизодик: написал я как-то статью об академике Сахарове и отдал ее в «Наш современник». Там ее прочитали Распутин, Кожинов, Викулов, другие люди. И все были за публикацию. Но в то время «Современником» уже руководили Куняев и приглашенный им в редколлегию Шафаревич, который был приятелем Сахарова. Естественно, они напугались это печатать и зарубили статью. Я отнес ее в «Военно-исторический журнал», где она вышла в двух номерах. И вдруг, вскоре после этой публикации Сахаров умирает. И вот мне звонит, уже не помню кто, и на полном серьезе говорит: «Это ты его и укокошил». Да Сахаров эту статью и в глаза-то не видел, он о существовании такого журнала даже и не догадывался!

— То есть, подавляющее большинство ваших собратьев по перу оказалось не готовым к наступившим в стране переменам?

— Еще раньше оказалось. Не готово. Еще когда был опубликован «Архипелаг ГУЛАГ» наша пропаганда, вернее контрпропаганда, она ведь полностью обанкротилась. Потому что эта солженицынская вещь — абсолютно беззащитна. Ее разнести, нормально так припечатать, ничего не стоило… Вы читали мою книгу «Неизвестный Солженицын»?

— Да. Написано весьма убедительно.

— Сколько же у Солженицына там вранья! Начиная от биографии, где он писал «я прошел всю войну», «я командовал батареей» («забывая» добавлять, что «батарея» была звуковой разведки) и кончая тем, что большевики якобы истребили 106 миллионов своих граждан. Ну что это такое? Кто же тогда по его разумению воевал за страну? Восстанавливал страну?.. Безусловно, Александр Исаевич — человек талантливый, способный, умный, ловкий. Последнее качество, может быть, самое главное. Потому он в своей книге, конечно, приводит и некоторые реальные факты, называет и реальные имена. Но, как некогда сказал замечательный писатель Леонид Леонов, «лучшие сорта лжи изготавливаются из полуправды». И в этом он абсолютно прав.


Беседовал Игорь ШУШАРИН

Re: Истории про писателей

Сообщение Игорь Галеев » 04 янв 2020, 15:26

Хождение по мукам. Граф Толстой и его Туся.
Лариса Хомайко

Наталья Крандиевская — прототип Кати в известном романе Алексея Толстого. «Красный граф» прожил с ней двадцать лет и променял на секретаршу, которую знал две недели…



Хождение по мукам. Граф Толстой и его Туся.
«Я спрашивала себя: если притупляется с годами жажда физического насыщения, где же все остальное?.. Неужели все рухнуло, все строилось на песке? Я спрашивала в тоске: скажи, куда же все девалось? Он отвечал устало и цинично: почем я знаю?», — вспоминала Туся, Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая, когда разладилась ее жизнь с «красным графом СССР» писателем Алексеем Толстым…

Вся в инее
До революции Наталья Васильевна Крандиевская, жена юриста Федора Акимовича Волькенштейна, выпустила яркую книжку стихов. Вечера напролет она пропадала в литературных салонах и студиях. Милой Тусей восхищались Блок и Сологуб, Бальмонту был не на шутку в нее влюблен. Бунин так описывал свою ученицу:

«Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее — иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ — я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов…»
Изображение
Наталья Крандиевская

Однажды Туся услышала, как читает Алексей Толстой читает свои стихи и сказала: с такой фамилией можно писать и получше. Толстой это запомнил. Через несколько лет они снова встретились: Туся занималась живописью вместе с тогдшаней женой Толстого Соней Дымшиц. Стали часто видеться, разговаривать… Началась первая мировая. Алексей Толстой, как военный корреспондент «Русских ведомостей» постоянно уезжал на фронт, Туся работала в госпитале сестрой милосердия. Толстой писал ей глубокие, умные письма, рассказывал даже про свое сильное увлечение балериной Кандауровой. Кандаурова ему отказала — и он сделал предложение Крандиевской. Им пришлось пережить нервные бракоразводные процессы, чтобы начать жить вместе.

Эмиграция
В 1918 году Алексей Толстой с женой, пасынком Федей и сыном Никитой уехал сначала в Одессу, а потом в Париж, потом в Берлин. В эмиграции жилось трудно, особенно в Париже: чтобы семья не голодала, Наталья Васильевна выучилась шить платья для француженок. В Берлине было полегче, там они могли заниматься литературой. Толстой писал «Аэлиту», «Детство Никиты», «Сестры» (первый роман из «Хождения по мукам»). Катю в «Хождении по мукам» он списал со своей Туси.

Одни эмигранты изо всех сил старались прижиться в Европе, другие не выдерживали и возвращались на родину. Толстой тоже все чаще думал о том, чтобы вернуться. Окончательное решение он принял, когда Никита спросил с сильным французским акцентом:

«Мама, а что такое сугроооб?».
«Ты только посмотри. Он никогда не будет знать, что такое сугроб», - вздохнул Толстой.

Красный граф СССР

В Советскую Россию Толстой и Крандиевская приехали уже с тремя сыновьями — Мите было несколько месяцев. Толстой успешно издал написанные в эмиграции романы, и продолжал непрерывно писать. Наталья Васильевна восхищалась мужем, его талантом и работоспособностью, и старалась во всем ему помогать. Она заботилась о делах мужа, о семье, детях, гостях. Про обеды в доме Толстых ходили легенды. Все это нужно было устроить:

«В город, в Госиздат, в Союз, в магазин… И долгие годы во всем этом мне удавалось сохранить трудовое равновесие, веселую энергию. Все было одушевлено и озарено. Все казалось праздником: я участвовала в его жизни…»
На то, чтобы писать самой, времени и сил уже не оставалось. Хотя она выпустила детскую книжку «Звериная почта», написала либретто в стихах к опере Шапорина «Декабристы». И кстати, это она, Туся, придумала куплеты Пьеро в «Золотом ключике».

Нет личной жизни
1935 году Алексей Толстой стал все чаще ворчать, раздражаться, срываться на жену, с которой прожил почти двадцать лет, перестал ценить ее мнение о своей работе, орать:

«Тебе не нравится? А в Москве нравится! А шестидесяти миллионам читателей нравится!..».
Причину его раздражения звали Тимошей - так домашние называли Надежду Пешкову, невестку Горького, первую красавицу Москвы. В те годы в нее были влюблены поголовно все, включая самого Сталина. Муж Тимоши умер в 1934 году, и Толстой просто выпрыгивал из себя, добиваясь взаимности. Тимоша ему отказала, по слухам, и люди из НКВД объяснили писателю, что «так делать нельзя». Да и Горький насмешливо посоветовал Алексею Николаевичу заняться собственной женой

Изображение
Алексей Толстой и Наталья Крандиевская
Летом Толстой сделал последнюю попытку завоевать Тимошу и поехал за ней за границу, на писательский съезд. Домой вернулся мрачный и злой. Жене жаловался:

«У меня осталась одна работа. У меня нет личной жизни…».
От этой жестокости перехватывало дыхание. Наталья Васильевна не стала ждать развязки — ушла сама. А Толстой стремительно, за две недели сошелся со своей секретаршей Людмилой. Они поехали в свадебное путешествие…

Наталья Васильевна написала бывшему мужу стихотворение:

«Так тебе спокойно, так тебе не трудно, Если издалека я тебя люблю. В доме твоем шумно, в жизни — многолюдно, В этой жизни нежность чем я утолю? <…> Долго ночь колдует в одинокой спальне, Записная книжка на ночном столе… Облик равнодушный льдинкою печальной За окошком звездным светится во мгле…».

Толстой отвечал безжалостно и равнодушно:

«Тусинька, чудная душа, очень приятно находить на подушке перед сном стихи пушкинской прелести. Но только образ равнодушный не светится за окном, — поверь мне. Было и минуло навсегда. Людмила моя жена. Туся, это прочно. И я знаю, что пройдет время и ты мне простишь и примешь меня таким, какой я есть. Пойми и прости за боль, которую я тебе причиняю».
Когда началась война, Туся осталась в Ленинграде с младшим сыном Дмитрием. Они пережили блокаду. Сохранились воспоминания о том, с каким достоинством и мужеством держала себя Туся в это время.

Толстой легко мог добиться их эвакуации, но Наталья писала:

«Ты пишешь письма, ты зовешь, ты к сытой жизни просишь в гости./ Ты прав по‑своему. Ну что ж! И я права в своем упорстве. …/И если надо выбирать Судьбу — не обольщусь другою./ Утешусь гордою мечтою — за этот город умирать!».
Толстой умер 23 февраля 1945 года. Наталья Васильевна любила его до конца жизни и посвятила ему два прекрасных цикла стихов.

Re: Истории про писателей

Сообщение Соглядатай » 23 дек 2019, 16:02

«Он взрывался по любому поводу». Рассказ друга Ильи Кормильцева о неизвестной жизни известного поэта

Сегодня поэту, переводчику и издателю Илье Кормильцеву исполнилось бы 60 лет. Он писал стихи для группы «Наутилус Помпилиус», руководил скандальным издательством «Ультра.Культура». Сейчас строчки из его песен пишут на протестных плакатах и поют на концертах Елены Ваенги. 66.RU публикует фрагмент повести «Илюша» писателя Леонида Порохни — о том Кормильцеве, которого мы не знали.
Писатель Леонид Порохня работал рука об руку с Ильей Кормильцевым — он был звукорежиссером группы «Наутилус Помпилиус». В 2017-м Порохня опубликовал мемуарную повесть в книге «Мы вошли в эту воду однажды». Под обложку также попал биографический очерк главного архивариуса свердловского рок-клуба Дмитрия Карасюка о «Наутилусе Помпилиусе».

Многие фотографии, которые вошли в издание, читатели увидели впервые.

Дмитрий Карасюк, писатель:
— Повесть «Илюша» — лучшее, что мне до сих пор довелось читать о Кормильцеве. За строками Леонида Порохни встает живой Илья — сложная, противоречивая, мятущаяся, но удивительно живая фигура. Даже истории о, возможно, не самых достойных поступках поэта окрашены светом многолетней и искренней дружбы между ним и автором мемуаров. Повесть «Илюша» лишена главного недостатка подобных сочинений: ее автор не пытается превратить своего героя в золоченый монумент, представить его гением без страха, упрека и простых человеческих недостатков.

Вот отрывок из повести Леонида Порохни «Илюша»:

«Илья был скандалистом. Это позднее он стал «поэт, переводчик и издатель», но было время, когда Кормильцев был известен не стихами (их никто не знал); не причастностью к клану «рокеров» (о том, что они — рокеры, знали только сами рокеры); не переводами (он еще не переводил), а страшной скандальностью. Он взрывался самопроизвольно и по любом поводу. Разругаться он мог с кем угодно по делу, не по делу и безо всякого дела.

Есть фотография Димы Константинова (если не ошибаюсь), на которой Илья «схвачен» именно в такой момент — после моментального взрывного скандала. Там ему двадцать пять, он сидит на институтском хилом столике в коридоре Горного института, в руке — лист бумаги и компакт-кассета. Смотрит вполоборота «в никуда». И страшная «бурчливая» обида на лице.

Изображение
Фото: Д. Константинов, предоставлено 66.RU
Илья Кормильцев во время записи сольного альбома Егора Белкина

Смотрел он в стенку, а за этой стенкой сидел с десяток перепуганных музыкантов и технарей. Они ждали, что будет… В тот момент писали «Около радио» Егора Белкина; Илья ходил, ходил — нервничал. Потом сказал: «А мне не нравится!» — одним нажатием выдернул из «Соньки» обе кассеты — писалось с одной на другую с наложением — и, уходя, выкрикнул: «Все! Я их в окно выбрасываю!»… Перед этим писались уже дней десять в условиях, скажем так, сложных, альбом шел к концу, а получался он так, как получался. И вот Илья анонсировал, что все результаты этих трудов сейчас вылетят в окошко.

Музыканты поверили. Кто-то даже ходил к двери в коридор, проверял, есть ли еще кассеты в руках у Кормильцева… Оказалось, что есть. Он сидел там долго — минут тридцать. А все участники записи сидели и ждали — что будет. Потом дверь распахнулась, Илья молча грохнул кассетами по столу и ушел домой. А музыканты стали пытаться продолжить запись. Не помню, что там вышло в тот день…

«Что это было?» Интересный вопрос. А что было все остальное? … Я в то время работал в конторе под названием ТСО (Отдел технических средств обучения) в Уральском университете. Это был длинный подвал, с двух сторон огороженный железной решеткой. Начальником служил Григорий Залманович Вайсман; по крови — рафинированный еврей, по воспитанию — визовская шпана; такой причудливый «микс». Человек замечательный и тоже изрядно реактивный. Когда впервые появился Кормильцев, они разлаялись моментально, и Гриша запретил Илье заходить за решетку, чтобы попасть ко мне в звукарскую.

Илья делал следующее: прижимался лицом к решетке и злобно орал: «Порохня! Порохня!» … Очень противно орал. Приходил часто. Гриша Вайсман терпел — орать-то он Кормильцеву не запретил, так что все было «по понятиям». Но Кормильцев приходил очень часто. По пацанским привычкам Гриша «сдавать назад» не мог. Но в какой-то момент отозвал меня в сторону и сказал: «Ты сообщи этому… Пусть заходит. Только пусть не орет больше!» … И Кормильцев стал входить внутрь свободно. Но с Вайсманом они уже никогда не здоровались.

Старые знакомые, впервые повидав Илью, тихонечко спрашивали: «Как ты с ним общаешься? Это ж невозможно!» … Моя первая жена года полтора после его появления ультимативно требовала: «Чтоб этого у нас дома не было!» … И она была не одинока. Вторая теща Ильи ненавидела его с пронзительной искренностью. Скандалила при всех. Илья участвовал. А потом едва заметно ухмылялся…

Но касалось это не только общения, касалось такое отношение практически всего, что бы он ни делал. Любое дело, за которое он брался, начинало «биться и колотиться». Даже если оно двигалось с максимальной скоростью, Илье было мало. И в каждом деле он пытался сделать все сам. Невзирая, так сказать, ни на что. И ни на кого не взирая. С криками, со скандалом… Но на тысячу процентов — не иначе!

Почему? Ответ может быть неожидан.

Изображение
Фото: Ю. Гаврилов, предоставлено 66.RU
******

Илья был поэт. Родился таким. И был им всю жизнь. Поэтом.

Поэт — это отдельная разновидность человека.

Вопрос: почему громкие окололитературные скандалы по большей части происходили с поэтами? Жили ж рядом какие-то-нибудь прозаики или, скажем прямо, публицисты, и ничего, с ними все происходило как-то относительно мирно. А поэты постоянно вляпывались — то на эшафот, то в ссылку… Чего далеко ходить — Пушкин, например…

Жизнь — скандал на скандале. И я уж не говорю о его «терках» с разного рода правителями — мне больше нравится донос на Александра Сергеевича, поступивший от «бандерши» из публичного дома, куда поэт приходил, но «девушек не брал», а сидел с ними в общей комнате и «наставлял их в нравственности» — мол, надо бросить это блудилище, встать на «честную дорогу жизни», ну и т. д. От такой поэтической проповеди некоторые девушки пытались от хозяйки сбежать, о чем та в доносах с возмущением и сообщала… Вопрос: это что такое Александр Сергеевич делал? …

Чем вообще поэт отличается от всех прочих? Тем, что он в краткие несколько строчек умудряется «загнать» столько всего, что эти строчки остаются надолго. Иногда навсегда. Как этого достичь? Очень просто. Для этого нужно максимально быстрое воображение, помноженное на сконцентрированное в минимальном отрезке времени бурное проживание объектов данного воображения.

Быстро, кратко и бурно. Вот и все.

У Эйзенштейна в его бесконечных «записочках» есть такая формула: «Шустрое воображение — это в искусстве хорошо. А в жизни — не очень». (Цитирую по памяти.)

В стихах у Пушкина было все очень хорошо, а в жизни… Об остальных не говорю…

С Ильей была та же история. Разговор без «бурного проживания» (сиречь без скандала) был ему пресен. «Сшибки» не хватало, столкновения, и он его провоцировал. Бури не хватало. И он устраивал ее вручную. И только когда разговор доходил почти до драки, его это устраивало. Природа такая. Он сам писал с ехидцей:

«Какой ты есть таким и умрешь

Видать ты нужен такой

Небу которое смотрит на нас

С радостью и тоской» …

Тут объяснение многим странностям Кормильцева. В любом столкновении с любым человеком ему нужна была буря. Когда брался за любое дело, ему нужно было с максимальным накалом сделать все и по возможности самому. Или заставить кого-нибудь его делать, но под пристальным Илюшиным наблюдением. Так, чтобы делалось оно на максимальном накале (можно с криками). И, что забавно, результат в большинстве случаев был неплох. Но всегда скандален.

Скандалил он с упоением, однако и тут все было непросто. Аналитика он из себя вытравить не мог, и во время любого скандала в его единственном лице присутствовало два персонажа — сколь бы бурен ни был скандал, «поверх очков» всегда выглядывал холодный наблюдатель, который методично отслеживал движение скандала — «куда идет, как идет, далеко ли зашло и не пора ли остановить». Он кричал, был красен лицом, брызгал слюной, но внутри у него всегда сидел предельно спокойный наблюдатель. Он очень хорошо знал все составные части скандала и умел заставить их работать так, как ему в данный момент хотелось. Он, кстати, научил меня «гасить» женские истерики — работало безотказно.

При том, что в тех случаях, когда ему это было нужно, он прекрасно умел держать себя в руках даже в таких ситуациях, когда казалось: «сейчас сорвется и точно ­кого-­нибудь убьет». Ни-ши-ша. Слушал, думал, что-то выторговывал…

Но «старик Эйзен» был прав. Всякий плюс имеет свой минус. Бурная натура часто сказывалась странно. Илья не умел дружить. Совсем, принципиально не умел. Вместо того чтобы подружиться, он влюблялся в человека. Влюблялся пылко и безоглядно — очень по-мальчишески. А потом носился с каждой влюбленностью, но считал ее ­дружбой.

Однако же Илья от аналитических своих способностей избавиться не мог ни при каких обстоятельствах. Он был влюблен, но подспудно рассматривал объект собственной влюбленности, «разбирал его на части», анализировал, как эти части устроены и каким образом сопрягаются. Аналитик он был отменный, и многие вещи, поначалу интригующе непонятные, скоро раскрывались ему. Человек становился понятен. А значит, неинтересен. Затем — неприятен. И тогда Илья рвал с ним отношения — иногда «в лицо», чаще — втихаря. Начинал избегать, убегать, обо многих таких своих «объектах бывшей влюбленности» он впоследствии просто слышать не желал, обрывал любое упоминание. История была обоюдоострая — разочарование — штука болезненная. Очень. И кто тут страдал сильней — вопрос. Скорей всего, упоминания эти были для него слишком болезненны. Да, при встрече с бывшим другом мог сдерживаться, вежливичал. А человек понимал, что их отношения изменились, но не мог понять, отчего. Многие ­обижались…

Однажды, уже незадолго до смерти, он грустно признался, что из людей, с которыми он тесно общается, нет никого, с кем он дружил бы больше трех лет. Что я мог сказать? Обычно его «дружбы» хватало на полтора года…

А уж если «раздруживался», то — да!!! Бывали у него такие «минутки пылкости»… Сказать мог что угодно! И в глаза, и за глаза. По себе знаю — со мной он «раздруживался» не раз, и не десять раз. И мне «втихаря» сообщали люди доброжелательные, что он про меня говорил… Да и ладно, ребята! Это ж Илюша! … Особенно когда скандалит, на конкретные словечки обращать внимания не стоило.

О чем это я? О поэте и поэзии, разумеется. Когда Илья писал стихи, в нем так же сидело два Ильи — один поэт, другой — аналитик. Один вытворял все, что в данный момент взбрело в голову, другой за ним наблюдал, анализировал, контролировал… Он был сложносоставной поэт. Это в стихах видно».
https://66.ru/news/freetime/206345/

Горький о романе "Жизнь Клима Самгина"

Сообщение Валерия Вербинина » 21 дек 2019, 10:15

Горький о романе "Жизнь Клима Самгина"

В русской литературе "Жизнь Клима Самгина" – роман-привидение (если вспомнить слова Ларошфуко): о нем много говорят, но на самом деле мало кто его читал. По книге был снят прекрасный сериал, но он вышел в неудачное время и вряд ли был тогда оценен по достоинству.

Так как никто не может охарактеризовать книгу лучше, чем автор, предоставлю слово самому Горькому. О романе он рассуждает в своих письмах часто и с подкупающей откровенностью.

"Начал писать роман о выдуманных людях. Очень хочется работать. Роману придаю значение итога всему, что мною сделано" (Р. Роллану, 21 марта 1925).

"…слишком поглощен работой над романом, который пытаюсь писать и в котором хочу представить тридцать лет из жизни русской интеллигенции. Это будет, мне кажется, нечто очень азиатское по разнообразию оттенков, пропитанное европейскими идеями, отраженными в психологии и сознании абсолютно русском, в котором столько же реальных, сколько и выдуманных традиций. Эта кропотливая и трудная работа меня глубоко волнует" (С. Цвейгу, 14 мая 1925).

Каковы были у Горького адресаты? Ромен Роллан, Стефан Цвейг — с такими только и рассуждать о литературе.

Изображение
Кадр из сериала "Жизнь Клима Самгина"

"Я на год - и больше - увяз в романе, самой большой - по объему - книге, которую я когда-либо писал. Да и по теме большой. Сижу, как прикованный" (Е.П. Пешковой, 2 июня 1925).

Судя по всему, уже в начале работы начинаются сложности. Писателю Вересаеву Горький сообщает:

"Романа из современной жизни я не пишу, а затеял роман от 80-х годов до 918-го. Кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман. Очень хочется мне научиться писать хорошо, но - не удается. Огорчаюсь" (В.В. Вересаеву, 3 июня 1925).

Любопытно, как в следующих письмах он противопоставляет роман хронике:

"Романа я не написал, а - пишу. Долго буду писать, год и больше, это будет вещь громоздкая и, кажется, не роман, а хроника, 80-е - 918 г. Не уверен, что справлюсь. Тема - интересная: люди, которые выдумали себя" (К.А. Федину, 3 июня 1925).

"Кроме того - поглощен работой над романом. Писать русский роман - очень трудно, ибо приходится изображать людей, много думающих и говорящих, но неясно чувствующих и мало делающих. Собственно говоря, я, вероятно, напишу не роман, а хронику духовной жизни России с 80-х годов до 918-го. Конечно, будут женщины и любовь, будут драмы, самоубийства, но - гораздо больше будет “разговора”. Такова правда русской жизни, как мне кажется" (Р. Роллану, 10 сентября 1925).

Изображение
Портрет Горького работы Серова.

Работа над романом явно выматывала писателя — ни об одном из своих предыдущих произведений он не писал, к примеру, такого:

"Дорогой Далмат Александрович - сердечно благодарю Вас за отзыв о “Деле Артамоновых”, но - книга эта - не то, чего я хотел. И если я не сумею написать новый мой роман значительно лучше, то, должно быть, застрелюсь. Это - не поза, не игра. Писать 35 лет и все еще не уметь писать, как хочешь, - это безнадежно. Не из честолюбия говорю, а из великой моей любви к искусству, к литературе" (Д.А. Лутохину, 17 февраля 1926).

В том же году Горький пишет редактору журнала "Красная новь" Воронскому:

"Роман сводит меня с ума, работаю по 10 часов в день, а достиг еще только Всероссийского Тор(гово)-Пром(ышленного) съезда и Всерос(сийской) выставки в Н.-Новгороде. 96-й год! А конец романа - в 19-ом году! И я должен изобразить все классы, “течения”, “направления”, всю адову суматоху конца века и бури начала ХХ-го! Если все это мне не удастся - проткну себе пером глаза. Возможно, что первые главы романа дам “К(расной) Н(ови)” осенью, но - не уверен" (А.К. Воронскому, 23 марта 1926).

В следующем письме крайне любопытен выбор "соседей". Стоит упомянуть, что Чехова и Толстого Горький знал лично, а Достоевского побаивался и как будто не любил, но все время к нему возвращался.

"…мне кажется: скончаюсь я за столом, не дописав романа. И очень грустно будет мне на том свете. Подойдет Антон Чехов в ангельской хламиде, скажет мягким баском:

- Я же Вам говорил: не пишите романов! Какие же у нас романы, если мы любить не умеем!

Лев Николаевич жестоко проберет меня... Федор Михайлович потребует, чтоб меня прогнали к чертям, на землю, в Арзамас, где фабрикуется “арзамасская тоска”.

Ох, трудно будет мне на том свете! А - не миновать" (Б.Д. Григорьеву, 10 апреля 1926).

"…пишу нечто “прощальное”, некий роман-хронику сорока лет русской жизни. Большая - измеряя фунтами - книга будет - и сидеть мне над нею года полтора. Все наши “ходынки” хочу изобразить, все гекатомбы, принесенные нами в жертву истории за годы с конца 80-х и до 18-го. Тороплюсь, ибо - здоровье трещит, а жить трудно, денег и мне не платят" (А.П. Чапыгину, 1 мая 1926).

"Первый том романа уже готов - в первой редакции, - но мне еще придется много работать над ним. Начинаю второй том - десятилетие 97-907 года. А там - третий 908-19-й гг. Работа мелкая, трудная, не хочется пропустить ничего. Сижу за столом по десяти часов в день" (А.К. Воронскому, 24 июня 1926).


"Роман мой я еще не кончил и не знаю, когда кончу, но уже почти уверен, что это будет книга тяжелая и неудачная. Женщин писать я не умею, и они будут у меня, наверное, похожи на портрет римского папы, написанный католиком-китайцем (такой портрет был на Миссионерской выставке в Ватикане в anno santo) - папа-то косоглазенький и желтый вышел. Да. И вообще - парнишка я - бойкий, а таланта у меня - мало. Факт" (М.М. Пришвину, около 10 апреля 1927).

По последнему признанию можно сделать вывод, что Горькому (несмотря на переписку с Ролланом, Цвейгом и 90% советских писателей) не хватало друга-собеседника, такого, каким одно время был для него Леонид Андреев. Адресата для признания Горький выбрал, прямо скажем, неудачно: Пришвин и без того считал его "самозванцем" в русской литературе. Впрочем, другие наши писатели, что бы они ни твердили Горькому в лицо, в массе относились к нему не лучше.

"Жизнь Клима Самгина" слишком интересовала издателей и редакторов в СССР, и в итоге Горький согласился печатать роман, который он еще не окончил (и который так и не окончит).

"Слышал, что меня сердито ругают за роман, за то, что он печатается в 27-и изданиях и что понять ничего нельзя. А я - нарочно сделал это: пускай не понимают, м. б., вообразят, что это замечательный роман" (В.М. Ходасевич, 2 августа 1927).

Надо добавить, что вообще роман был принят публикой без особого восторга:

"Вот “Руль” перепечатал из какой-то московской газеты - “Руль” редко указывает квартиры, из которых он ворует, - стишки, перифразу Некрасова:

Я книгу взял, восстав от сна,

И - погрузился в сон,

Роман “Жизнь Клима Самгина”

На 800 персон!

Что Достоевский? Что Бальзак?

Что книги прежних дней?

Бывали лучше - точно так,

Но - не было скучней!

Стишки не очень остроумны, а “на 800 персон” - не плохо! И - увы! надо согласиться: книга-то скучновата. Хотя - может быть, это ей и приличествует как панихиде о русской интеллигенции" (Ф.В. Гладкову, 2 октября 1927).

В следующем пассаже Горький позволил себе язвительный выпад в адрес критиков (и, кстати, нельзя сказать, что он был так уж неправ):

"Что я хворал - верно. Простудился и - воспаление правого легкого. Было очень скверно, задыхался. Уже - черти приходили, трое. Обыкновенные. Спрашивают: “Ну, что - готов?” - “Нет, - говорю, - у меня роман не кончен” - “Ну, - говорят, - ладно, нам не к спеху, а от романа - тошно не будет, мы - не читаем” - “Неграмотные?” - “Нет, грамотные, рецензии пишем, а читать - времени не хватает, да и к чему оно - читать, ежели сами пишем?” Постояли и мирно ушли, один - банку с лекарством захватил нечаянно, другой - туфлю унес. А я после этого выздоравливать начал и выздоровел, и - вот - Зощенко подражаю" (Л.М. Леонову, 31 декабря 1927).

Рассуждая о романе в целом, Горький реже говорит о его герое. Писателю Сергееву-Ценскому он написал:

"Вы, конечно, верно поняли: Самгин - не герой, а - “невольник жизни”. Перед шестым годом у него будут моменты активного вмешательства в действительность, но - моменты. Московское восстание освободит его ненадолго, а потом он снова окажется в плену" (С.Н. Сергееву-Ценскому, 7 сентября 1927).

И признается:

"В “Самгине” я хотел бы рассказать - по возможности - обо всем, что пережито в нашей стране за 40 лет" (Д.И. Ширину-Юреневскому, 20 сентября 1927).

А время меж тем идет, и роман все еще не кончен. Для писателя, который должен быть полностью поглощен одним замыслом, Горький ведет себя странно — отвлекается на другие вещи, берется за редактуру никому не нужного журнала "Наши достижения", которая отнимает у него массу сил. Кроме того, из Италии в письме секретарю он пишет следующую странную фразу:

"Надобно кончить Самгина. Мне начинает казаться, что меня отсюда “уедут”, а в Союзе я не кончу Самгина, это мне твердо известно" (П.П. Крючкову, 28 февраля 1930).

По ощущениям Горького, он не смог выразить в романе всего, чего хотел. Он колебался между разными вариантами финала, говорил, что доведет роман до 1918-го, потом до 1919-го и в конце концов признался одному из своих корреспондентов:

“Самгин” - вещь, которую необходимо переделать с начала до конца" (В.Я. Зазубрину, 21 августа 1931).

Но переделать роман Горький не успел. Как он и предсказывал, он ушел из жизни, не дописав романа.

Re: Истории про писателей

Сообщение Игорь Галеев » 18 дек 2019, 13:51

Человек вне трендов


Сама Марлен Дитрих целовала ему руки. СССР пришлось пригрозить Швеции санкциями, чтобы Нобелевскую премию получил не он, а Шолохов. В октябре 1917 его едва не расстреляли. Будучи журналистом в 30-40 годы он не писал ни о Сталине, ни о партии. Константин Георгиевич Паустовский. Чего же мы не знали о нем?

Изображение
Константин Георгиевич Паустовский.

Все слышали об этом человеке, хотя бы потому, что его произведения входят в школьную программу по литературе. Но мало кто знает о нем что-либо, кроме того, что это тончайший лирик в русской прозе и никто не сумел так воспеть русскую природу. И это правда, но кроме того Паустовский интереснейший человек, проживший насыщенную и замечательную жизнь. Многие факты его биографии удивляют и заставляют задуматься – как он прошел все это, сохранив себя, и сумел написать свои пронзительно лиричные произведения.

Родился Константин Георгиевич в Москве в 1892 году, в обычной семье государственных служащих. Можно только отметить, что в нем смешалась кровь разных народов – украинская, польская, турецкая. Но это не имеет значения – сам писатель всегда считал себя русским, а родиной называл Украину.

Вся жизнь Паустовского наполнена путешествиями и начались они буквально через два года после рождения – в 1898 году семья переехала в Киев. Но спокойной жизни не получилось и тут. Начал он обучение в Киевской гимназии, но после развода родителей вынужден был переехать в Брянск к дяде, затем вернулся в Киев, а потом переехал в Черкассы к бабушке. Но закончил он все-таки гимназию в Киеве. Интересно, что его любимым предметом всегда была география. Это символично. Наверное, именно тогда возникла его страсть к путешествиям.

Первая мировая война застала Константина уже в Москве. Он не был призван в армию, как младший сын, но воевать ушли два старших брата. И оба погибли. Причем, удивительное совпадение, в один и тот же день. На разных фронтах, в тысячах километрах друг от друга, но в один и тот же день.

Однако семье надо было помогать и юноша бросил учебу в университете и устроился на работу - кондуктором в трамвае. Позже добровольно пошел санитаром на полевой санитарный поезд. Можно представить, сколько крови и страданий пришлось увидеть молодому человеку и только удивляться, как он сумел сохранить в душе тот тонкий лиризм, присущий ему.

Изображение
Костантин Паустовский в молодости.
После гибели своих братьев Паустовский уходит из армии. И начинаются его странствия. Он работает металлургом на заводах в Екатеринославле, Юзовке и Таганроге, рыбачит в артели на Азовском море. Он беден и одинок. Вообще жизнь больно била его – родители развелись, братья погибли, постоянная бедность. Но он не сдался. После февральской революции вернулся в Москву и стал работать репортером для разных газет. И чуть не погиб, а наша страна чуть не лишилась одного из лучших своих писателей. Во время московских боев в октябре 1917 года один из красногвардейских отрядов арестовал молодого репортера и приговорил его к расстрелу на месте. Но повезло - буквально за несколько секунд до залпа один из расстрельщиков опознал его и подтвердил, что это мирный житель. Казнь отменили.

Во время гражданской войны Константин Георгиевич тоже странствует. Уезжает в Одессу, оттуда дальше на юг. Он проехал Грузию, Армению, Азербайджан, добрался даже до Ирана. Конечно, не без приключений. Ему довелось послужить и в армии гетмана Скоропадского и в красной армии, но он нигде не задерживался долго, страсть к путешествиям толкала его все дальше и дальше. Уже тогда проявилась одна из главных его черт – он всегда делал только то, что считал нужным и не поддавался «веяниям времени». Всегда был вне любых трендов.

В литературу он уходит полностью только в 30-е годы. Пишет повести и рассказы, работает журналистом. Причем не абы где, а главной советской газете - в "Правде". И что удивительно, за всю свою журналистскую деятельность он не написал ни слова ни о Сталине, ни о партии, ни о социализме и его торжестве. Паустовский пишет только о том, что ему важно и интересно - о людях и природе. Он как всегда вне трендов.

Расцвет его славы пришелся на 50-е и 60-е годы. Писатель Паустовский становится всемирно известен, его книги переводятся на множество языков и в 1965 году Польская академия выдвигает его на Нобелевскую премию. Вопрос практически был решен, все уже знали кто станет лауреатом. Но в том же году СССР выдвинул кандидатом Шолохова и для того чтобы гарантировать решение в его пользу Швеции пригрозили экономическими санкциями. Один из случаев, когда политика победила искусство. Да, именно искусство. Паустовского никогда не интересовали веяния и тенденции современной ему литературы и политики. Он писал о своем. Именно это принесло ему множество почитателей во всем мире. Даже знаменитая Марлен Дитрих при встрече упала на колени и целовала его руки. Его полную самостоятельность доказывает и факт, что подписи Паустовского нет ни под одним коллективным письмом советских писателей осуждающих что-либо. Он боролся только за то, что сам считал важным, и не в коллективе, а только самостоятельно и в этих случаях он не боялся ничего. Защищал, например, Солженицына и Любимова, но все его статьи и письма были только за его подписью.

А еще Паустовского любили женщины, он только женат был трижды.

Константин Георгиевич Паустовский скончался в 1968 году. Умер писатель сумевший показать всю неброскую красоту русской природы и человек, который всю жизнь шел только своим путем и никогда не изменял себе.

Дзен

Дмитрий Быков о Сергее Довлатове: «Он переместился в положен

Сообщение де Быков » 18 дек 2019, 12:35

Сергей Довлатов

Конец мифа
Изображение
Раньше Сергей Довлатов вызывал у меня ровное, довольно нейтральное изумление по поводу того, что это считается литературой. Потом, когда это стало считаться большой литературой, изумление переросло в легкое раздражение. В последнее время даже эта эмоция испарилась, потому что неожиданно для меня Сергей Довлатов перестал считаться литературой. То есть сейчас мы переживаем ситуацию конца довлатовского мифа.

Причина, по которой Довлатов сначала стал главной звездой на постсоветском литературном пространстве, а потом так же быстро вышел из этого статуса и перешел в третий ряд беллетристики, заслуживает анализа в большей степени, чем творчество самого Довлатова.

Обычно мне возражают, что он и сам себя оценивал крайне невысоко, считал себя в лучшем случае беллетристом и обижался, когда его начинали раздувать. Это не так. В его отношении к собственному месту в литературе явно определяются три уровня.

На первом, поверхностном, проза Довлатова очень похожа на литературу. Он оперирует ее приемами, реферирует к довольно широкому слою американской новеллистики, опирается на довольно большой петербургский контекст (прежде всего, на Андрея Битова и Валерия Попова) — словом, выглядит как писатель, встроенный более или менее в петербургский пусть не первый, но все-таки второй ряд.

На втором уровне он начинает говорить: нет, я всегда хотел быть не более чем беллетристом, я никогда не притворялся писателем, у меня нет потенции решать великие задачи. Да и вообще, зачем нужны эти великие задачи? Я лишь стилист, который рассказывает байки о своих знакомых. Но на третьем уровне, глубоко внутри, — это страшно уязвленное писательское самолюбие и жажда пробиться в первый литературный ряд. Это ощущается не только в законной гордости от публикации в популярном еженедельнике «Нью-Йоркер», не только от похвал Курта Воннегута, это сквозит в опубликованной переписке с издателем Игорем Ефимовым, которая потому, видимо, и вызвала такую ненависть у довлатовской семьи и попытку запретить книгу вплоть до изъятия ее из печати, что в этих письмах Довлатов проговаривается о чем-то большем, чем мы привыкли. В письмах своих он помещает себя в достаточно широкий литературный контекст. И надо сказать, что в какой-то момент проза Довлатова действительно стала выглядеть как литература.

Тому были две причины.

Место Довлатова на литературной карте Ленинграда было при его жизни довольно скромным
Причина первая — то, что вся страна оказалась в ситуации эмиграции, в каковой ситуации байки Довлатова и написаны.

Есть две стратегии поведения в эмиграции. Одна —
http://www.sobaka.ru/entertainment/book ... yandex.com

Re: Истории про писателей

Сообщение Захар Прилепин » 21 ноя 2019, 11:12

. "Есенин"
Сергей Есенин для нас не просто поэт, не просто человек - это что-то большее. И требуется определённая смелость, чтобы взяться за такую работу. Захар Прилепин в полной мере обладает этой смелостью. Биография поэта: много неправды, но в конечном итоге всё правда...

Все мы родом из детства
Детство у Сергея Александровича Есенина действительно было сложным. И все его пасторальные картины детства, особенно в ранних крестьянских стихах, ни в коей мере не отражают те сложные, а порой трагические процессы, которые в нём происходили. У нас Сергей Есенин воспринимается запанибрата. На самом деле Сергей Александрович Есенин – человек очень продуманной дистанции. В огромные пространства своей автобиографии он никого не посвящал. В том числе и своих читателей, поэтому и знаем мы вроде Сергея Есенина, о нём написаны десятки, если не сотни книг, но, если бы из них 80 процентов не были написаны, мирозданию это бы не повредило. Однако люди с необычайным доверием относились ко всему тому, что он сам о себе говорил.

Крестьянский сын
Семья Есениных на самом деле не занималась крестьянским трудом. Они не держали хозяйство. Отец у него был московским лавочником, мать жила сложной, мучительной и некрестьянской жизнью. Дед Титов, которого он застал и у которого воспитывался, тоже не занимался крестьянским трудом и не держали дедушка с бабушкой крестьянского подворья в широком смысле. Сергей Есенин просто вырос в деревне, жизнь крестьян наблюдал, он её видел, но он не является в том смысле, в каком мы его себе представляем, человеком, который бы смог тянуть крестьянский двор со всеми заботами.
Изображение
Про отца и про мать отдельная история. У Сергея Есенина был сводный брат, которого мать прижила от другого мужчины, и это была трагедия его жизни. Мать уходила из семьи, пока она была беременная. Отец был в Москве, а Сергей Есенин и его мать жили у матери его отца. Мать уходила из семьи, отца тоже не было (он работал приказчиком в московской лавке), и Сергей Есенин по году жил один у дедушки с бабушкой. Отец, конечно, денежки присылал, и семья не голодала никогда. Но у него было ощущение, что он растёт без матери и без отца.

Зачем Сергей Есенин культивировал в себе крестьянство?
Там была другая история. Сначала он из Константиново уехал в Москву и стал работать в лавке у отца. Но при этом у него было ощущение, что он – настоящий поэт, хотя ещё хороших стихов к тому времени он не писал. Немного покрутился в Москве. Отец его одел в нормальную городскую одежду, Сергей Есенин стал выглядеть городским мальчишкой. А в 1915 году из Москвы он поехал в город Петербург, там пошёл к А. Блоку, познакомился с поэтами Сергеем Городецким и Николаем Клюевым, уже начал писать прекрасные стихи, и они, глядя на него, решили переодеть его в крестьянскую одежду, чтобы он как-то выглядел по-своему. Одели его в крестьянские одежды, и, когда он вышел на сцену, то все ахнули, какой получился красавчик. Это был своего рода маркетинговый ход, как сказали бы сейчас. Конечно, это не приносило ему удовольствия.


Биография поэта: много неправды, но в конечном итоге всё правда
У Есенина сама по себе биография была блистательной, удивительной, упоительной, увлекательной со всех точек зрения. И с психологической, и с политической, с гендерной и с какой угодно. Но он, как всякий поэт, придумывал себе некую мифологию, с которой он жил. Любой человек находится в контексте определённых представлений о себе, которые он навязывает окружающим. Просто у литератора для этого есть возможность, потому что он о себе пишет и хочет, чтобы его таким образом воспринимали. А обычный человек не пишет, но все мы занимаемся ровно тем же самым. Мы создаём себе определённый образ и в этом образе находимся. В конечном итоге, он никого не обманул. Сергей Есенин органичный и в конечном итоге абсолютно искренний. Там много неправды, но в конечном итоге всё правда.

Стихи и проза
Сергей Есенин как литератор – человек короткого дыхания. Одни лирические стихотворения. Он даже поэмы свои, кроме "Анны Снегиной", писал очень короткими. Неделю-полторы поработает и напишет. Поэтому большой прозы он в принципе не мог написать, потому что у него не хватало для этого усидчивости. Но, безусловно, определённое чутьё на слово у него имелось. Из прозы у него два рассказа и одна повесть. И начал он сразу как беллетрист очень крепкого, среднего уровня. И если бы Есенин был физиологически по-другому устроен, он бы вырос в хорошего, крепкого писателя. Для этого были возможности в его даре. Но для этого не было возможности в его физике. В целом, Сергей Есенин до последнего дня сохранял блистательный аномальный дар. И стихи позднего его периода, и любого другого периода – это ровно высокая степень поэтической гениальности.

Re: Истории про писателей

Сообщение Луночарский » 14 ноя 2019, 15:15

Серега такой. Он мог трахнуть и Ахматову. :-)

Re: Истории про писателей

Сообщение ygashae_zvezdu » 12 ноя 2019, 15:55

ЗА ЧТО БУНИН НЕНАВИДЕЛ ЕСЕНИНА

8 ноября скончался Иван Бунин (1870-1953), один из великих писателей земли Русской.

Это сейчас. А при жизни Бунину все время приходилось доказывать, что он входит в первый ряд литераторов.

Любовь читателя к Бунину была тихой, без нервной экспрессии завалить цветами. Для Бунина оказалась недосягаемой прижизненная слава Горького, Леонида Андреева, Куприна, это бы ладно, но даже Арцыбашева приветствовали шумнее, о Вербицкой говорили больше. Представляете момент, когда Бунин согласился выступить вместо заболевшего звездной болезнью писателя Юшкевича, а публика устремилась из зала сдавать билеты. А ведь было.

Бунин не вписывался в ситуацию Серебряного века, когда литература смыкалась с эстрадой и в раскрутке писателей все чаще звучали слова: «Скандал», «Запрещено цензурой-дурой», «Принимаю поклонниц по будням с 2-х до 5-ти». Молча улыбаться несправедливой, как он чувствовал, славе, Бунин не собирался, выбрав тактику нападения. Один из последних писателей, чей талант успели признать гиганты Лев Толстой и Чехов, объявил себя хранителем нравов классической литературы, костеря успешных модернистов огулом.

По верному замечанию Корнея Чуковского, Бунин ощущал себя единственным праведником, очутившимся среди преуспевающих грешников.

Особенно уязвимым был Иван Алексеевич в плане поэзии. Книги рассказов расходились, а получивший Пушкинскую премию сборник стихов «Листопад» валялся нераспроданным на фоне разлетающихся тиражей Бальмонта, Блока, Брюсова.

С годами желчь Бунина прогрессировала, а уж когда писатель оказался в эмиграции во враги попала масса литераторов, принявших революцию. Бунин исходил злобой на Блока за «Двенадцать», на Брюсова за сотрудничество с властями, на Бабеля и Пильняка, Маяковского и Есенина.

Вот на неприятии Буниным Есенина остановимся подробней.

Если встреч с Ахматовой Есенин добивался (ЗА ЧТО АХМАТОВА НЕ ЛЮБИЛА ЕСЕНИНА), то встреч с Буниным не искал. Правильная, холодная, академическая, лишенная шока и трепета «деревенская» поэзия Бунина не интересовала рязанского Леля решительно. Насмотревшись в Суриковском кружке на замшелых певцов родной земли, он сделал решительную ставку на модерн.

Бунин тоже долго не замечал Есенина. Создается впечатление, что он зафиксировался на Сергее Александровиче только после заграничного вояжа последнего, ошалев от газетных публикаций не о поэзии самородка, а о трактирном поведении его.


Ярче всего претензии коллеги к Есенину сформулированы в стихотворении Дона Аминадо, которое Бунин процитировал в статье «Самородки».

Осточертели эти самые самородки

От сохи, от земли, от земледелия,

Довольно этой косоворотки и водки

И стихов с похмелия!

В сущности, не так уж много

Требуется, чтобы стать поэтами:

— Запустить в Господа Бога

Тяжелыми предметами.

Расшвырять, сообразно со вкусами,

Письменные принадлежности,

Тряхнуть кудрями русыми,

И зарыдать от нежности.

Не оттого, говорит, я х​**иганю,

Что я оболтус огромный,

А оттого, говорит, я х**иганю,

Что я такой черноземный.

У меня, говорит, в одном нерве

И сказуемые, и подлежащие,

А вы, говорит, все — черви

Самые настоящие!

Но все это позже, а пока Бунин недобро упомянет Есенина в рассказе «Несрочная весна» (1923), где герой, столкнувшись со старыми стихами:

Успокой мятежный дух

И в страстях не сгорай,

Не тревожь меня, пастух,

Во свирель не играй…

- «долго стоял очарованный: какой ритм и какая прелесть, грация, танцующий перелив чувств! Теперь, когда от славы и чести Державы Российской остались только «пупки», пишут иначе: «Солнце, как лужа кобыльей мочи...».

Здесь явный отсыл к строке Есенина из поэмы «Кобыльи корабли»: «Даже солнце мерзнет, как лужа, которую напрудил мерин».

Осенью 1925 года, к годовщине смерти Алексея Константиновича Толстого, Бунин написал статью «Инония и Китеж», где всячески превознося Толстого, лягал Есенина. Прицепившись к строчкам: «Проклинаю дыхание Китежа, обещаю вам Инонию…» Бунин доказывал, что мессианство Есенина смехотворно.

«Я обещаю вам Инонию!» — Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей миссианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!»

Изображение
ЕСЕНИН С ДУНКАН ЗА ГРАНИЦЕЙ
Окончательно Бунин возненавидел поэта, когда бедолага страшно закончил свой путь, и, как позже напишет Георгий Иванов, «…с посмертной судьбой Есенина произошла волшебная странность. …все связанное с ним, как будто выключенное из общего закона умирания, умиротворения, забвения, продолжает жить».

Обстоятельство, что Есенин на его глазах прописывается в бессмертном пантеоне, взбесило Бунина. В статье «Самородки» он заорал, призывая всех опомниться:

«Вот в Москве было нанесено тягчайшее оскорбление памяти Пушкина (— вокруг его памятника обнесли тело Есенина, — то есть оскорбление всей русской культуре). А как отнеслась к этому русская эмиграция? Отнеслась как к делу должному, оскорбления никакого не усмотрела. Большинство пошло даже гораздо дальше: стало лить горчайшие слезы по «безвременно погибшей белой березке», в каковую превратило оно Есенина, произведя этого маляра (правда, от природы весьма способного) чуть не в великого художника…»

Памятуя, что Есенин теперь в глазах эмигрантов становится, помимо всего прочего, жертвой Советской власти, Бунин пытается его от Советов отделить, мол, «сам дурак».

«Большевистской власти, конечно, было очень приятно, что Есенин был такой хам и хулиган, каких даже на Руси мало, что «наш национальный поэт» был друг-приятель и собутыльник чекистов. …Но что ж с того, что большевикам все это было приятно? Тем хуже для Есенина. Он талант, трагическая натура, и посему ему все прощается? Но талант у него был вовсе не такой, чтобы ему все прощать, а «трагедия» его стара, как кабаки и полицейские участки. Ведь и до Есенина … пели: «Я мою хорошую в морду калошею», и во веки веков процветала на Руси белая горячка, в припадках которой и вешаются, и режутся. И думаю, что всё это отлично знают все проливающие слезы над «погибшей белой березой».

В статье достается многим самородкам, - и Николаю Успенскому, и Левитову. Дворянин Бунин был категорически против бегства от сохи в литературу. И размер дарования здесь значения не имеет. По мысли Бунина, - человек талантливый, но к культуре неготовый, будет раздавлен свалившимся успехом, последующими неудачами, нежеланием возвращаться к работе физической, отсутствием сил играть роль ему отведенную, а, главное, неудовлетворенным самомнением.

Надо признать, - в отношении Есенина данный механизм так и сработал (пусть и не столь прямолинейно, с привлечением множества других факторов).


Даже через десятилетия после смерти Есенина Бунин не мог успокоиться. Как прикажете быть спокойным, если имя ненавистного самородка никак не поглотит Лета? В «Автобиографических заметках» Бунин попытался проехаться и по стихам.

«Синий май. Заревая теплынь,

Не прозвякнет кольцо у калитки.

Липким запахом веет полынь,

Спит черемуха в белой накидке…

Дело происходит в мае, в саду, — откуда же взялась полынь, запах которой, как известно, сухой, острый, а вовсе не липкий, а если бы и был липкий, то не мог бы «веять»?

Здесь Бунин прокололся, слишком много поведав о себе. В неправильности Есенина бьет музыка ушедших усадеб, а в ботанически безошибочных стихах Бунина музыки часто нет. У Есенина черемуха, у его оппонента гербарий.

Когда журналист Александров, покоробленный «Автобиографическими заметками», попробовал защитить Есенина, Бунин опубликовал отповедь: «Мы не позволим», где опять нудел: «Память, которую оставил по себе Есенин как человек, далеко не светла».

И не остановившись на этом, прислал редактору газеты «Новое русское слово», напечатавшую статью Александрова, письмо, где похвалился, что может загнуть, как Есенин:

«Я нынче тоже написал, как именно Есенин возвращается к маме и папе — написал a la Есенин.

Папа бросил плести лапоть,

С мамой выскочил за тын,

А навстречу мамы с папой

Их законный сукин сын!»

Похоже?

По мне так не очень…

Изображение
Бунина оправдывает лишь общая ситуация при которой почувствовав выгоду в литературу попер страшный люд, с воплями: «Жрать давай!». Насмотревшись на превращение храма в рынок; погуляв с самородками, оказывающимися на поверку не золотыми слитками, а глиняными разводами, Бунин проглядел золото есенинской поэзии, приняв ее за глиняный развод. Так тоже бывает, - зрение мылится. Тем более, Сергей Александрович делал все, чтобы показаться хуже, чем он есть, и даже близкие люди начинали сомневаться, не с упырем ли имеют дело.

Вернуться к началу

Яндекс.Метрика